Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова

Но вопроса Воробьев как будто не расслышал. Он оскорбился:

– Меня – в дворники? Право, это все равно, что микроскопом забивать гвозди… к слову, Степан Егорович, мне очень не хватает для работы моего микроскопа. Вы еще в прошлый четверг обещали…

– Раз обещал – значит, заеду к вашей жене и заберу микроскоп.

Как бывало часто, Кошкин мгновенно пожалел, что ему удалось все же разговорить Кирилла Андреевича. Ибо тот с выедающей мозг дотошностью уточнил:

– А когда именно вы заедете?

– До конца недели.

– Вы все время говорите, что до конца недели, но всякий раз забываете! Он мне нужен! А сам я не могу разговаривать с Раисой, вы же понимаете!

– Я вас понимаю… ей-богу заберу, как только найду время.

И правда – это обстоятельство было чуть ли ни единственным, в котором Кошкин отлично понимал Воробьева и всецело поддерживал. Он сам пережил тяжкий разрыв и знал, что скорее в окно выпрыгнет, чем добровольно согласится находить с той женщиной в одной комнате.

Хоть и разные у них с Воробьевым ситуации – суть одна. Те, которых они любили и с кем рассчитывали прожить жизнь, предпочли им других мужчин. Раиса, жена Воробьева, ввязалась в пошлый адюльтер и хотела развода. Слава Богу, Воробьев хотел того же, да и сам был теперь влюблен в другую девушку – поистине замечательное создание. А Кошкин… женщина, которую он любил, была замужем и, по правде сказать, никогда ему не принадлежала. Она металась некоторое время, изводя и себя, и его, и бедолагу-мужа, который ее милостью едва не пустил себе пулю в лоб… И, в конце концов, она выбрала именно мужа.

Сперва Кошкин оправдывал ее как мог. Ее жалел, а клял судьбу и обстоятельства. Надеялся на что-то – долго надеялся. А потом возненавидел горячо и яростно. Страстно желал, чтобы она раскаялась в своем выборе, явилась на порог с мольбами о прощении… ох, с каким бы удовольствием он тогда отказал ей! Прогнал бы прочь и велел возвращаться к мужу!

После ему стало казаться, что он и это пережил и теперь вполне искренне желал ей счастья… покуда прошлым вечером не увидел в коридоре госпиталя ту даму в черном. Разумеется, это была незнакомка. Если она и похожа на бывшую возлюбленную Кошкина, то разве что статью и жгучим взглядом. И все же он пошел за ней, как телок на привязи…

А будь это и впрямь она – кто знает, что бы он выкинул? Неужто не прогнал бы к мужу, а принял снова?.. Проверять не хотелось. Не дай Бог. Потому и Воробьева в его нежелании видеться с почти что бывшей супругой искренне понимал.

…Нет уж, во избежание подобных недоразумений, если уж и жениться, то лишь на хорошей разумной девушке, такой как Александра Васильевна. Или как Люба, когда подрастет.

Вспомнив о Любе, Кошкин бросил взгляд за окно – сгущались сумерки, а значит, было пора.

Воробьев же – интуиция у него или что – тотчас сообразил:

– Вы чай не допили… неужто уходите?! А я так и знал! Сразу отметил, что вы не переоделись к ужину, а остались в уличном! Куда вы?!

Кирилл Андреевич был сердит и недоволен – совершенно не хотелось признаваться, что у него ночное свидание с воспитанницей института благородных девиц. Кошкин выбрал отшутиться:

– Позвал бы вас с собой, Кирилл Андреевич, но у вас и жена, и невеста – увы!

Воробьев проводил его долгим, тяжелым взглядом, который Кошкин чувствовал даже затылком и даже через дверь.

* * *

Торопился Кошкин еще и потому, что желал перехватить в передней Серафиму Никитичну. Его хозяйка была приходящей и жила неподалеку с семьею сына, мелкого лавочника. От другой прислуги Кошкин избавился тотчас, как его бросили, потому как зачем ему одному горничные и прочий люд? Вырос он в простой небогатой семье швеи псковского театра и полицейского урядника и, по правде сказать, не привык, чтобы за ним всюду ходили да обслуживали.

С Серафимой же Никитичной отношения сложились в некотором роде доверительные – особенно после того случая, когда лавку ее сына ограбили, а Кошкин посодействовал, чтобы в кротчайшие сроки налетчиков поймали и вернули краденое. Женщина была ему за то благодарна и опекала, пожалуй, куда больше, чем следовало. А Кошкин ее уважал за житейскую мудрость и в бытовых вопросах нередко прислушивался. Так что ему особенно любопытно было знать, что домашняя хозяйка думает о его гостье-чужестранке, с ее легкой руки сделавшейся горничной.

– Цыганка она, видать. Мож из табора сбежала, а мож потерялась, – охотно поделилась мыслями Серафима Никитична, повязывая платок у зеркала в передней.

Кошкин, прислонившись к стене, размышлял вслух:

– И впрямь на цыганку похожа… только цыгане обычно знают местные языки да диалекты. А эта ни слова толком произнести не умеет.

– Мож и врет, что языка не знает, – пожала плечами женщина. – Наговаривать не буду, Степан Егорыч, девка вроде хорошая. Послушная, дурного не делает. Помочь все пытается. Посуду, вон, вызвалась перемыть – я не заставляла. Но прислуживать-то явно не обучена. На днях несла Кирилл Андреичу чай, так и посуду побила, и сама чуть кипятком не обварилась, дурында. Зато взялась себе платье перешивать мое старое – так вон полюбуйтесь, какую красоту нашила. Рукодельница!

– Она выходила куда-то в эти дни?

– Никуда не ходила. Я за ней особливо приглядываю, вы не волнуйтесь. Все больше в комнате сидит, которую вы отдали. Ну или в кухню наведывается мне помогать.

Подумала еще и добавила:

– Ну мож и не цыганка она – аккуратная уж больно и тихая. Мож молдаванка? Али гречанка какая? Откуда-то оттудова, уж точно. И все ж, Степан Егорыч, не дело это, когда молодая девка в «гостьях» у двух господ мужского полу проживает!

С тем и ушла, пожелав доброй ночи.

Кошкин и сам понимал, что это не дело – жить здесь вот так запросто посторонней девушке. Про него и так Бог знает какие слухи уже ходят в департаменте… может, и правда этой Габи лучше в горничных остаться?

Поколебавшись, Кошкин вернулся из передней в коридор, а потом заглянул на кухню, желая с девицей переговорить лично – уж как получится.

* * *

Габи – имя выведал Воробьев, хотя Кошкину оно ни о чем не говорило – стояла к дверям спиной и мыла посуду. Услышала шаги не сразу, но как услышала, то ахнула испуганно и обернулась, едва не разбив очередную тарелку.

– Тихо,