Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова

Воробьев сперва поежился, будто эта простая мысль – о последствиях – не приходила ему в голову. Но после вскинул подбородок и блеснул стеклами очков:

– В этом нет необходимости! Александра Васильевна мне верит! Она все поймет и не станет обижаться!

Кошкин поглядел на него недобро и оценивающе:

– Уж не собираетесь ли вы ей рассказать о сегодняшнем? Не вздумайте!

– Отчего же? Я не сделал ничего предосудительного – ничего такого, что следовало бы скрывать…

– Тогда уж не молчите и об остальном, – зло прищурился Кошкин, – и про отрез на платье для Габи расскажите, и про то, как на звезды с нею любовались, не забудьте! Непременно упомяните, как спрятались от нее нынче… К слову, и правда могли бы купить ей сережки или браслет – но вам это даже в голову не пришло! Все мысли, небось, были об этой…

Воробьев нахмурился:

– Но это неправда! Я и впрямь не стал покупать браслетов или серег – но лишь оттого, что Александра Васильевна их не носит, это я прекрасно помню! Она носит брошки изредка: однако в той лавке ничего достойного ее попросту не было. А что до моих мыслей…

Он ринулся к журнальному столику, где перевязанной лежала стопка свежих журналов. Научных журналов из его университета, как тотчас понял Кошкин.

– Мне больших трудов стоило уговорить редактора разместить посвящение в начале статьи! Имя я не стал указывать, дабы не компрометировать Александру Васильевну… и все же. Она поймет, о ком это.

Воробьев развернул журнал, нашел страницу и ткнул пальцем, вынуждая Кошкина прочесть:

«Этой статьи никогда не было бы, если бы не А. С. и не особое строение человеческого мозга, вынуждающее нас писать друг другу письма».

Кошкин хмыкнул про себя. Подумал, что кого-кого, а Александру Васильевну эти строчки действительно тронут больше, чем бестолковые браслеты, которых она и правда не носит.

– Я покажу ей статью тотчас, как увижу! – пообещал Воробьев не без гордости. – Без Александры Васильевны она и правда не была бы написана. Ну и без вас тоже, Степан Егорыч – но ради вас я умасливать редактора не стану, уж простите…

– Благодарю покорно, но обойдусь… – согласился с ним Кошкин. Понял, что невольно уже смягчился к товарищу. Спросил: – вы, кажется, хотели мне что-то показать?

– Да-да, – всполошился Кирилл Андреевич, – только возьмите лампу – уже темнеет.

Кошкин слабо представлял, куда его ведут: Воробьев уверенно покинул квартиру, вприпрыжку спустился по лестнице на первый этаж парадной и вышел во двор. К подворотне, однако, дабы выйти на улицу, не спешил – перешагнул низкий заборчик вокруг палисадника под самыми окнами и направился аккурат под их квартиру. Под окна комнаты Габи, если быть точнее.

Фонари во дворе светили тускло и, хотя день уж становился все длиннее, теперь было достаточно темно, чтобы их лампа все же пригодилась.

– Здесь осторожней, не затопчите, – Кирилл Андреевич подсветил чуть поросшую травой землю. – Я выходил только что, пока вы с Платоном Алексеевичем… беседовали. И видел здесь следы!

Кошкин их тоже увидел. Отчетливые следы от узких и коротких ботинок – с хорошо обозначенным тонким каблучком.

– Женские? – невольно удивился Кошкин. – То есть Габи все же выходила тайком?

– Не думаю, – возразил Воробьев. – У Габи обувь на плоском ходу, если вы не заметили. Здесь была другая дама… Я подумал, что, раз Габи ждал экипаж на улице, то имелась и договоренность с кем-то. Однако прежде она не выходила из дому – или же выходила, но очень тихо и ненадолго. Куда удобней было бы кому-то – сообщнику или сообщнице – пробираться вечерами сюда, к ее окнам. Комната на втором этаже и, хоть здесь довольно высоко – но все же коротко переговорить можно.

Кошкин подумал, что это весьма похоже на правду. И с отчаянием признал, что и здесь замешана женщина. Снова женщина! Неужто все та же, из Павловского института? Раз Габи забрала не что иное, как флакон – то вполне возможно, что та же…

А сам он, выходит, лопух и дурак, раз лично привез ее в дом. Еще и Воробьев из-за него пострадал…

* * *

Позже, вернувшись в дом, он счел нужным заглянуть к Воробьеву и извиниться – тем более что тот тоже не спал, а обосновался в кабинете.

Не работал – сидел в кресле и, судя по всему, погружен был в собственные мысли. На столике перед Кириллом Андреевичем стояла початая бутылка виски, та самая, которую открыл Кошкин, и графин с молоком. Воробьев пил молоко.

– Весьма способствует, знаете ли, более глубокому и спокойному сну, а, кроме того, увеличивает мышечную массу… Только подогреть я не сумел, – пояснил зачем-то Кирилл Андреевич. – Вам налить?

Кошкин поглядел на виски, хотел было усмехнуться и от молока высокомерно отказаться, но, подумав, махнул рукой:

– Налейте. Что может быть лучше глубокого и спокойного сна – особенно если наутро голова не болит. Послушайте, Воробьев, должен признать, в произошедшем куда больше моей вины, чем вашей… – нехотя выдавил он. Извиняться Кошкин не умел и не любил – был за ним этот грех. – Не нужно было вовсе приводить эту девицу в дом и ставить вас в дурацкое положение.

– Разве у вас был выбор? – философски заметил Воробьев, плеснув молока в два стакана. – Если барышня просит защиты и помощи – любой уважающий себя господин должен помочь. Вы ей поверили, и я поверил… Досадно, если в следующий раз, памятуя о нашей Габи, вы пройдете мимо.

– Проходить, возможно, и не стоило. Но уж сообразить, что она кругом лжет и по-русски, уверен, прекрасно говорит – это я был должен! Позору теперь не оберешься… с моим опытом, с моей должностью – и позволить обвести себя вокруг пальца. Девчонке! Кто узнает – засмеет. И неужто это все лишь для того, чтобы выкрасть чертов флакон?

Воробьев лишь теперь самодовольно улыбнулся:

– Благо, Степан Егорович, я все содержимое флакона вынул – и его она не тронула. Поверьте, я и без самого сосуда сумею выяснить, что именно было внутри! Теперь уж это дело чести! Полагаю, что Габи и впрямь понадобился флакон отчего-то… она ведь сбежала тотчас, как его забрала.

– Не тотчас, – поправил Кошкин задумчиво, – она выждала сперва, когда вы вернетесь. И, простите, разделась и устроила этот цирк – хотя могла бы уйти тихо.

Воробьев лишь пожал плечами в замешательстве.

– И