Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова

Он предъявил ей и возвращенный Костенко клочок батиста, перепачканный в земле.

– Мой, – ничуть не растерялась Люба. – Но я вышивала его для Анны Генриховны, разумеется. Подарить не успела… потому как обнаружила, что его украли.

– Украли? – скептически уточнил Кошкин. – Кто же, по-вашему, его украл?

– Моя соседка, очевидно. У меня сейчас всего одна соседка… больше некому.

Кошкин молчал, вынуждая девушку излагать мысли и дальше. И та, помедлив, все же поделилась соображениями:

– Полагаю, что Нина взяла мой платок, чтобы протереть тот флакон со змейкой, который она украла чуть раньше… Я мыла чашки, оставшиеся после сеанса гадания Агафьи. А Нина ворвалась в уборную и пыталась меня прогнать от рукомойника. Я не отошла. Она страшно разозлилась и выбежала. Полагаю, тогда-то она и взяла мой приготовленный для Анны Генриховны платок – лишь потому, что не нашла ничего более подходящего.

Кошкин слушал внимательно и недоверчиво. У него и впрямь имелись веские причины думать, что флакон спрятала в парке Нина Юшина – но узнать что-то подобное он не ожидал. Уточнил придирчиво:

– Вы видели у Нины в руках флакон, когда она вошла в уборную?

– Нет. Я видела, как она взяла этот флакон чуть раньше, в лазарете, когда мы привели Фенечку. Взяла его тайком и положила в карман передника.

– Вы утверждали, что флакон стоял на подоконнике…

– Я солгала, – легко признала девушка. – Флакон стоял вовсе не на подоконнике, а на столе, среди прочих склянок. Вы сами спрашивали про окно, а я не знала, как подвести разговор к флакону… Но я говорю правду на сей раз, Степан Егорович. Нина тотчас изменилась в лице, как увидела флакон в лазарете. Схватила и спрятала в карман. Я не стала указывать на это при всех… да и Фенечка тогда занимала меня куда больше. Ну а после уж мои слова выглядели бы нелепой клеветой… оттого я так хотела, чтобы вы нашли флакон сами! И, судя по перепачканному землей платку и вашим расспросам, вы его все-таки нашли?

– Нашел… – нехотя признался и Кошкин.

Только не стал уточнять, что столь же внезапно, как и нашел, он его потерял.

– Именно там, у липовой рощи? – уточнила Люба.

– Да… постойте, так вы видели и то, как Нина его прячет?

– Видела в окно. Конечно же я насторожилась, когда Нина пропала среди ночи после тех событий. Простите, что не сказала всей правды сразу, но я не хотела клеветать на подруг и не хотела, чтобы меня считали сплетницей, как Агафью. Я лишь надеялась, что вы поймете все сами – вот и все, – Люба закусила губу и наклонила ниже разрумянившееся личико. – Зачем бы мне еще приглашать вас ночью в парк к тем самым липам, Степан Егорович?

И то правда – зачем же еще хорошенькой молоденькой девушке звать его на свидание в парк?

Не то чтобы у Кошкина были какие-то особенные надежды в отношении Любы… только он уже второй раз почувствовал себя облапошенным дураком за неконченые пока что сутки…

Слава Богу, что заострять внимание на сей неловкости Люба не стала. Она бросила на него еще один робкий взгляд и негромко произнесла:

– Если вам интересно мое мнение, Степан Егорович, то Нина, даже беря в расчет все ее странности и ужасные манеры, на подлость не способна. И тем более на убийство…

– А кто способен? – теперь уж прямо спросил Кошкин. – Кто-то ведь отравил вашу подругу!

И на сей раз он даже был готов прислушаться к девушке. Ее можно было назвать обманщицей, манипуляторшей и даже словами похуже – но нельзя было отрицать, что барышня она весьма сообразительная. Быть может, и правда додумалась до чего-то?

Но Люба лишь в отчаянии пожала плечами:

– Ума мне приложу! Фенечка и впрямь была почти что ангелом – она и с Ниной не ссорилась никогда, и ни с кем иным. Всем старалась помочь, угодить. Ближе подруги у меня не было и не знаю, будет ли… и вы можете подумать, что, раз мы дружили, то она была такой же, как я. Но это не так! Фенечке не было нужды изворачиваться и притворяться – ее и без того все любили. Быть может, это и впрямь чудовищная ошибка, Степан Егорович? Быть может, яд предназначался Нине или еще кому-то?

Кошкин покачал головой – ответа он не знал. Спросил:

– Оставалась ли Феодосия одна перед гаданием? Часов в десять вечера – именно в это время ей дали яд.

– Да! – неожиданно подтвердила Люба. – Как раз около десяти часов или чуть раньше. Мы с другими девочками засиделись допоздна в классной с уроками. Потом я шепнула Фенечке, что нужно найти Агафью: пойти на другой этаж, ведь Агаша и младше, и солдатского сословия – они занимаются отдельно. Только Фенечка случайно зацепила чулок и сказала, что отправится сразу в дортуар, заштопать. Вот только когда мы с Агашей явились в нашу спальную, Фени там все еще не было. Была лишь Нина: читала книжку и сказала, что Фенечка не приходила.

– Сколько времени вы ее не видели?

– Около получаса, думаю.

– А где же Фенечка была? Вы расспросили позже?

– Нет, не успела… потом все очень быстро произошло: мы стали пить Агашин чай, она рассказывала про гадание: что говорить, что делать. А после Фенечка села к зеркалу.

Кошкин размышлял. Об эпизоде этом он слышал впервые. И он сам, и его подручные расспросили немало воспитанниц за эти дни – и ни одна не упомянула, что видела Фенечку тем вечером одну или с кем-то. Час был поздний, и коридоры Павловского института пустовали – немудрено.

Выходит – если, разумеется, Люба снова не лжет – именно в тот промежуток времени Фенечка встретилась с тем, кто дал ей отравленное пирожное.

Косвенно это подтверждало невиновность Нины: если бы пирожным угостила она, то сделала бы это в дортуаре, либо отсутствовала вместе с Тихомировой. А так…

– Люба, если пирожное предназначалось Нине, то кто мог принести его ей? Агафья сказала правду – сестра?

– Я не знаю, право… Нина моя соседка, но о сестре она никогда не говорит. Она и вовсе говорит мало, если уж быть откровенной. Словно… в ее семье происходят столь ужасные вещи, что она о них ни думать, ни вспоминать не желает. Но это лишь мое предположение, Степан Егорович. Сама я никого из ее родных не видела. Хоть и слышала, что сестра Нины, кажется, скоро выходит замуж… Но, быть может, это лишь сплетни, я