Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова

Кошкин поежился. Подумал, что, покуда не наткнулся на еще Бог знает кого, нужно все же разыскать хозяйку этого великолепия. Пошел вперед, меж буйной зелени, ориентируясь лишь на голос – пока не увидел со спины ты, которую искал.

Брюнетка, высокая и стройная, с лейкой в руках и в аккуратно повязанном переднике – она стояла к нему спиной и напевала. Услышав шаги, обернулась и ахнула. Это и впрямь была она, та самая дама из госпиталя. И она его, разумеется, узнала – потому и испугалась. Испуг был в резком движении рук, обронивших лейку, которую Кошкин тотчас бросился поднимать, и в дрогнувшем голосе, невольно воскликнувшем:

– Вы?!

А глаза у нее были ярко-зеленые, почти что как у золотой змейки на флаконе с ядом… И в глазах испуга не было – лишь холод и уверенность в том, что она делает и говорит.

Кошкину бы той уверенности хоть толику, потому как волновался он отчего-то, словно мальчишка, пока не знал, куда поднятую лейку деть, пока представлялся ей да кланялся. И вместо прямого и жесткого вопроса, что она делала тем вечером в военном госпитале, и почему спешно ушла, чуть завидев полицию – сумел лишь вымолвить неловко:

– Простите, что испугал вас… я не хотел. Мы уже виделись, кажется?..

– Да, виделись, – невесело признала Юшина. – Вы из-за Дмитрия Даниловича пришли?

Кошкин даже не сразу понял, что она о Кузине. Поправил:

– Нет, из-за вашей сестры.

– Нина? Что она натворила? – нахмурилась Екатерина Михайловна.

– Ничего, право слово. Умерла ее подруга, Феодосия Тихомирова – вы знаете наверняка. И жестоко убит один из докторов при лазарете. Нина – свидетель. Но вы не особенно удивлены визиту полиции, – заметил Кошкин. – Видимо, сестра доставляет вам много хлопот?

Екатерина Михайловна отвечать не спешила. Если и раздумывала, что сказать, то хорошо скрывала это. По-прежнему не выражая волнения, она стянула рукавицы, освобождая белые холеные руки. Прошлась меж клумб, расправляя на ходу юбку. В задумчивости остановилась у клетки с парой канареек, отворила дверцу.

– Свидетель… – молвила, наконец, она. – Нина совсем юна – какой из нее свидетель? Надеюсь, ей не придется выступать в суде?

– О суде речь пока что не идет. Полиция выясняет, кто именно застрелил доктора Калинина.

– И вы выясняете это здесь?

Вопрос прозвучал чуть резче, чем допускали правила хорошего тона – и лишь это выдало в Юшиной некоторое волнение. Впрочем, она тотчас опомнилась. Молвила:

– Простите. Я все понимаю, Степан Егорович, и, разумеется, постараюсь помочь. Но прежде всего я должна защищать сестру. Нине и так досталось с лихвой – еще в раннем детстве. Родные… не Минины, а наши первые опекуны, дурно с нею обращались. С тех пор она совсем перестала улыбаться и… несколько враждебно относится ко всем – к каждому.

– Вы о Гороховых?

– Да.

Одна из птиц привычно и без опаски прыгнула ей на палец, едва она поднесла руку. Канарейка залилась пением, нарочно стараясь для хозяйки, а Екатерина Михайловна смотрела будто сквозь нее и все-таки была задумчива – старательно выбирала, что сказать.

– Отец семейства… был игроком. Проигрывал столько, сколько и не имел. А коли средства не находились – с горя начинал пить, и тогда домашним становилось и того хуже. Они были дворянами, потомки графского рода, но промотали все подчистую. И дом заложен-перезаложен, и земли распроданы. Дочь отдали абы за кого, лишь бы с деньгами, вторая утопилась, третья вовсе с заезжим проходимцем сбежала. Лишь сынок при них остался, папашин любимчик, такой же мерзавец.

Екатерина Михайловна коротко взглянула на Кошкина и без улыбки пояснила:

– Да, Степан Егорович, барышни моего возраста и слов-то таких не разумеют, но, увы, я слишком рано научилась тому, чего вовсе не хотела бы знать. А Нина и того раньше. Меж нами семь лет разницы: пока я училась в Павловском институте, она жила в этом аду. Супруга Горохова во всем им с сыном потакала и отыгрывалась на моей матери, попрекая куском хлеба. Они и приняли-то нас лишь оттого, что матери какое-никакое наследство осталось да пенсия батюшкина, героя войны.

Под веселое пение канарейки Екатерина Михайловна хмуро рассказывала историю поистине страшную. Кошкин слушал и… причин не верить не находил. Должно быть, так все и было.

– От чего умерла ваша матушка? – спросил он.

– Говорят, сердце. У маменьки всегда было слабое сердце, а когда ее сыновья умерли один за другим, она не выдержала. И после Нину уж вовсе никто не мог защитить. Я была слишком далеко.

Оборвав пение канарейки, она быстро вернула птицу в клетку, захлопнула дверцу с громким щелчком и попыталась спрятать от Кошкина лицо.

– А что ваши родственники, Гороховы – это была эпидемия?

– Да, холера, кажется, не знаю… Слава Богу, что Нина уцелела, а до них мне дела нет, – скомканно ответила Екатерина Михайловна, так и не посмотрев на Кошкина. – Минины – Наталья Алексеевна и Антон Николаевич – вовсе не такие. Они и впрямь заботятся о нас, как о родных. И сын их единственный, Алеша, очаровательный мальчик.

Лишь теперь Екатерина Михайловна подняла на Кошкина ярко-зеленые глаза и несмело улыбнулась. Совсем легонько улыбнулась… но Кошкин почувствовал, что горы готов свернуть и все на свете сделать, лишь бы увидеть эту улыбку еще раз.

Понимая, что происходит, Кошкин клял себя последними словами, велел остановиться, думать о чем угодно, но не о ее улыбке! Но поделать ничего не мог – и уже искал опровержения собственным выводам об этой барышне, казавшимся совершенно очевидными вот только что, недавно.

Уговаривал себя, что не может она здесь выращивать ядовитые растения: здесь птицы. Склюет птица ягоду – издохнет. А она тех канареек да попугаев вроде как любит. Словом, нет здесь никаких ядов – сад как сад!

– Здесь душно, должно быть, Степан Егорович, вы совсем раскраснелись, – чуть смелее улыбнулась Юшина. – Позвольте, выйдем на воздух – там куда более свежо.

– Да… пожалуй… – не стал спорить он.

Кошкин неловко отступил к дверям, но Екатерина Михайловна легким жестом указала, как выйти из оранжереи сразу во двор.

Здесь и впрямь было куда свежее. День был ранний – до полудня, и солнце только-только стало прогревать. Они шли вровень по неширокой дорожке вглубь сада Мининых, огороженного со всех сторон. Зелени и здесь было много, но куда менее экзотической, и, по-видимому, к обустройству сада во дворе Екатерина Михайловна своих ручек уже не прикладывала.

– Я