Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова

Галина Андреевна, чуть осмелев, улыбнулась:

– Вы прощены, так и быть, – помолчала и объяснилась: – Габи – Габриэллой – звалась моя матушка, мадьярка, до того, как крестилась. Батюшка увез ее из Унгвара6 совсем юной и женился. Матушка меня и выучила по-венгерски говорить, велела крови своей не забывать.

– Похвально. – Кошкин отвлек ее чуть в сторону от Вари и, не очень-то надеясь на успех, все же сказал: – Галина Андреевна, если господин Воробьев и впрямь вам симпатичен, а Александра Васильевна дорога, как подруга, то прошу вас молчать обо всем, что было в моем доме. – Помолчал и добавил: – если вам нужны деньги, то я заплачу. Только умоляю – никакого суда!

На последнее она вздернула брови и хмыкнула свысока:

– Ваши деньги оставьте себе, Степан Егорович! А прежде чем ими разбрасываться, хотя бы спросите мнение господина Воробьева. Вполне возможно, это его единственный шанс расстаться с женой. – И вдруг посмотрела с прежним лукавством, заявив непонятно к чему: – или же это вы не хотите его развода по неким причинам?

Воробьёв

Глава 20. Два доктора

С микроскопом дело, конечно, пошло скорей. Не откладывая в долгий ящик, Кирилл Андреевич приступил к работе тотчас, как ему вернули инструмент. И слава Богу, что было, чем заняться, потому как мысли, бесконечно далекие от химии и поиска следов, свели бы его с ума. Александра Васильевна, Сашенька, его невеста – в столице? И не дала ему об этом знать?! Не послала даже весточки или телеграммы, что возвращается?! Воробьев, конечно, не любил писем ни читать, ни сочинять – но в данном случае предпочел бы прочесть хоть сотню записок, чем остаться в дураках!

– Мне просто любопытно, Степан Егорович, – едко выговаривал он сейчас же, как закончил работу – и совершенно не запомнив процесса при этом, – если б вы случайно не застали ее нынче в «Пале-рояль», то Александра Васильевна, полагаю, вовсе не изволила б сообщить мне о своем возвращении в столицу? И приглашения на ее именины я уж точно бы не дождался?! Какова особа!

На Кошкина он смотрел с прищуром, и то, как товарищ донельзя аккуратно подбирал слова, как будто что-то при этом недоговаривая, ему не нравилось…

– Разумеется, Александра Васильевна вам бы сообщила… Чуть позже.

– Куда уж позже?! Прием на будущей неделе! И как по мне это крайне подозрительно, что Александра Васильевна совершенно случайно оказалась дружна с вашей сестрой. Меж ними и общих интересов-то нет!

Кошкин пожал плечами:

– Отчего же… я слышал, Александра Васильевна интересуется театром…

– Да?! А вот я этого не слышал – ни разу от нее! И каков у нее был взгляд, когда приглашала?! С охотой или лишь бы отделаться?

– Послушайте, я не разбираюсь в дамских взглядах! – разозлился Кошкин. – Пригласила и пригласила… Можете не идти, в конце концов, если вздумали обижаться! Давайте лучше о деле: я добыл вам флакон и микроскоп – вы выяснили что-то?

Но Воробьеву было на сей раз не до микроскопов.

– Нет уж – я пойду! – горячился он. – И если она хочет забрать свое слово обратно, то пускай скажет мне это в глаза!

Кошкин пожал плечами – а Кирилла Андреевича взволновался и того больше:

– Полагаете, она в самом деле может так сказать и разорвать тем самым нашу помолвку?!

– Не знаю… – отмахнулся Кошкин. – Но, право, я не такой реакции от вас ждал. Словно это приглашение и тон, которым говорила Соболева, волнует вас больше, чем то, что устроили моя сестра и эта мнимая венгерка! Может, вы не вполне поняли суть и возможные последствия их интриг?

– Все я понял… – поморщился Воробьев.

Он чуть притих, заглядывая внутрь себя и желая понять, что все-таки по этому поводу думает и чувствует. И, наконец, поделился вполне искренне:

– Авантюра вашей сестры – это и впрямь бессовестный и отвратительный поступок, и, уж простите за прямоту, ее стоило бы как следует выпороть… но, право слово, мне досадно, что я сам не додумался до чего-то подобного.

– До чего именно? Завести любовницу?

– Да! То есть, не любовницу, а видимость ее присутствия – фикцию!

Кошкин глядел хмуро, из-под бровей и так, словно он вещал какую-то несусветную чушь. Самому же Кириллу Андреевичу идея казалась как минимум не лишенной здравого смысла. Иного способа отделаться от жены, которую он уже привык называть бывшей, может и вовсе не быть!

– Так вы видели Раису? – помолчав, не удержался он все-таки от вопроса, – И как она?

– Скучает по дочери, разумеется. Вы знали, что ваша матушка не допускает ее к Даше?

Воробьев растерялся. Он был удивлен этому вопросу – а после и устыдился. За всеми хлопотами, упиваясь собственными несчастьями, он совсем мало в последние недели вспоминал о дочери, а уж о том, как давно видела ее Раиса, не думал вовсе. И даже вообразить не мог, что его матушка станет поступать таким образом.

– Не знал, ей-богу… – пробормотал он. – Странно, мне казалось, матушка прекрасно относится к Раисе. По крайней мере, именно она сделала когда-то все, чтобы нас поженить…

Воробьев припомнил, что матушка едва ли не перед фактом его поставила: Раиса была дочерью какой-то ее задушевной подруги, а сам он тогда хоть и был не так уж молод и успел защитить диссертацию, в вопросах противоположного пола оставался крайне робок. Да и ослушаться матушки было для него смерти подобно…

Помнится, матушка напирала, что у Раисы, мол, прекрасное зрение, а значит, его дети не будут близорукими, как он сам. И что у нее замечательный живой характер – что должно скрасить собственную его некоторую закрытость.

Ну а то, что они с Раисой еще до венчания успели поссориться раз десять и так и не нашли ни единой темы для беседы, матушка комментировала, как «милые бранятся – лишь тешатся». Это было романтично, по ее мнению…

Что ж, по крайней мере, у Дашеньки и правда отличное зрение.

– Я рассчитывал, – признался он Кошкину, – что едва мы с Александрой Васильевной женимся, я заберу Дашеньку к себе. Александра Васильевна так привязалась к моей дочери и была бы прекрасной матерью, я уверен…

– У Даши уже есть мать, – заметил Кошкин негромко.

– Да-да, разумеется… – и того сильней устыдился Воробьев. – И лгать не стану, Раиса хорошая мать. Я непременно напишу матушке: разлучать их жестоко, в конце концов! Даша и так довольно