Нежить - Амара Кальдерини

— Предложив тебе шанс спасти твой мир от чумы. Это была редкая ошибка с моей стороны.

Его язык скользит по нижней губе, увлажняя ее, пока его глаза изучают каждый дюйм моего лица.

— Я думал, что у тебя сердце героя. Трусливое, но, тем не менее, чистое.

Он качает головой, как будто сама мысль об этом нелепа.

И хотя это так, я возмущенно замираю, когда взгляд Нико устремляется туда, где в моей груди бьется адский орган сердца. Как будто он может видеть сквозь мою кожу сокращающиеся мышцы; видит шрамы, вырезанные там, изуродованные останки, с которыми я так долго жила.

— Ты не герой, дорогая. У тебя сердце злодейки. Темное. Ненасытное.

Словно его слова вырвались на поверхность моей кожи, и вдруг я чувствую себя именно так, как он сказал: чертовски жадной. Как будто я голодала веками, и только у короля есть то, что способно насытить меня.

Он наклоняется и шепчет мне на ухо.

— Если ты поможешь мне, Уилла, я могу пообещать тебе силу, превосходящую твои самые смелые мечты. Сила, которая утолит любую отчаянную голодную боль. Каждое темное желание.

Его дыхание горячее, и на какой-то безумный миг у меня возникает желание подставить ему горло, просто чтобы ощутить его на своей коже.

— Никто и никогда больше не сможет причинить тебе боль.

Я прикусываю губу, чувствуя, как во мне разгорается отчаянное желание. Того, что я никогда не осмеливалась назвать.

— Я слушаю, Ваше Величество.

Глава 18

Нико

Она попалась.

Я понимаю это по тому, как прерывается ее дыхание, по легкому румянцу, который появляется на ее щеках, когда она смотрит на меня. Ее губы приоткрыты, словно этот порочный рот готов проглотить любой кусочек, который я соблаговолю ей предложить.

Сэм думал, что мне нужно быть добрым, чтобы привлечь Уиллу, но он ошибался. Мне нужно было только быть таким, какой я есть, — человеком, который разорвет на части все, что угодно и кого угодно, чтобы добиться успеха. Доброта, героизм — все это только отпугивало Уиллу. Но власть и умение властвовать над другими — вот ее язык. Это написано у нее в крови и на костях.

И теперь, когда я понимаю, что движет ею, я никогда ее не отпущу. Она моя, знает она об этом или нет.

Ее маленький язычок, розовый и влажный, высовывается изо рта, когда она нервно проводит им по нижней губе. Моя смерть вздрагивает и сжимается, и от этого острого ощущения из моего горла едва не вырывается крик. Я слишком взвинчен после всего, слишком устал, чтобы держать ее так близко к себе. Но я не доверяю лентам рядом с ней.

Их желание слишком сильно. Я отказываюсь разбираться, исходит ли это от моей смерти, или от меня; желает ли смерть наказать ее за то, что течет в ее крови, или, что еще хуже, хочет обладать ею.

Не имеет значения. Ни я, ни мои ленты не должны прикасаться к ней, если я хочу, чтобы она прожила достаточно долго, чтобы быть хоть сколько-нибудь полезной. Как ей удалось затащить меня в эту жалкую пещеру с самого берега, не сгнив при этом, я могу только догадываться. Возможно, это благословение небесной звезды, а может, просто глупое везение.

Я позволяю себе еще один долгий миг близости с ней, пока отвращение и возбуждение не смешиваются в моем желудке так яростно, что я едва могу дышать.

— Скажи мне, — шепчет она.

И да поможет мне звезда, я чувствую звук этого хрипловатого голоса в своей гребаной крови. Она поет в ответ; заставляет меня наклониться ближе, пока пряди ее волос не защекочут мне нос, а тепло ее кожи сладко не касается моих губ. Всего лишь слегка наклонить голову — вот и все, что мне нужно, чтобы разорвать ей горло; чтобы поглотить ее, узнать, так же ли головокружителен ее вкус, как и запах.

Я плавно отхожу в сторону, не обращая внимания на ее разочарованный выдох и сильное натяжение лент. В ее отсутствие в пещере становится холоднее, ночной воздух леденит мою мокрую одежду и липкую кожу, но я не обращаю внимания и на это. Я отхожу на несколько шагов, огибая изогнутую стену пещеры, стараясь, чтобы Индомнитус находился у меня за спиной.

Если я больше никогда не увижу проклятый корабль, то это будет слишком рано. Черный корпус, украшенная резьбой корма — все выглядит точно так же, как в тот день, когда я бросил якорь в гавани, намереваясь вернуться. Дерево изгибается, как в моих снах, змеиное и смертоносное, готовое унести меня на край света. Символ бесконечной свободы, которой у меня больше никогда не будет. Если бы все не пошло прахом, я бы стоял на носу корабля и смотрел на новые горизонты, а не коротал годы в ловушке умирающего королевства.

И я, и мой корабль собираем пыль, стараясь при этом сами не превратиться в пыль.

Уилла внимательно наблюдает за мной, ее умные глаза, без сомнения, заметили, что я стараюсь не смотреть в сторону корабля. Она следует за мной, когда я иду в самый дальний угол пещеры, к той части скального выступа, которая затеняет Индомнитус.

Прежде чем она успевает спросить что-нибудь еще, о корабле или о том, что она узнала о моей силе, я киваю на промокший подол ее платья.

— У нас есть еще как минимум четыре часа до того, как прилив спадет настолько, что можно будет отплыть, и наступит самая холодная часть ночи.

Ее рот кривится, и, несмотря на холод, ощутимый на ее коже, Уилла упрямо скрещивает руки на груди.

— Здесь нет ничего для костра. Я искала, пока ты…

Я равнодушно смотрю на нее, и она приподнимает бровь.

— Отдыхал.

Я не стал вдаваться в подробности, хотя мы оба знаем, что я не отдыхал. Постоянные приступы, погружение в ночные кошмары вряд ли помогут мне восстановиться. Ненавижу, что она стала свидетельницей моей слабости, и еще больше ненавижу, что она догадалась об источнике моей боли. Это секрет, который я тщательно оберегаю, и который может разрушить все королевство, если Доусон когда-нибудь узнает о нем.

Угроза моей силы — единственное, что так долго удерживало Бродяг на месте. Если они узнают, что это не бесконечно, что я не смогу выдержать силу, которая потребуется, чтобы уничтожить их всех, — Летум будет потерян из-за их безумия.

— Нам не нужен костер.

Я указываю на стену, которая была