Тихони - Пенелопа Дуглас

старшей школе Уэстона. Я слышала, что они с Дилан до сих пор занимают его комнату, даже после того, как поступили в колледж. Это место, где они уединяются летом и на каникулах, когда не живут в общежитии.

Я почти говорю нет. Инстинктивно.

Но что будет, если я скажу да? Никто не будет знать, где я. Впервые я буду по–настоящему сама по себе, но не одна.

И в его предложении есть что–то трогательное. Будто он тоже не хочет, чтобы я была одна.

Я продолжаю обнимать его, жар его тела заставляет меня чувствовать холод везде, где я к нему не прикасаюсь. Я смотрю на уголок его губ.

– А если я недостаточно устала, чтобы спать?

Поворачиваясь чуть больше, он смотрит на мой рот, наши губы в дюйме друг от друга. Иногда люди просто хотят связи, не быть одинокими и хорошо провести время…

Разве не это сказал Лукас?

Есть ли в этом что–то плохое?

Я приближаюсь на сантиметр. Потом еще на один. И Фэрроу приоткрывает губы.

Но затем он моргает, отстраняется и тяжело выдыхает.

– Не делай так, – умоляет он. – Ты пожалеешь, когда все закончится, и даже зная это, я бы все равно пошел с тобой в город грехов.

Город грехов? Он пытается разрядить обстановку, рассмешив меня, но я слегка застыла. Не потому, что он отстранился, а потому что не могу поверить, что я этого не сделала.

Он оглядывается на меня через плечо, мотоцикл урчит под нами, пока он говорит мне:

– Я коллекционирую Карутерсов, понимаешь.

Нет, не понимаю, но он, наверное, прав. Мне, может, и понравилось бы его прикосновение сегодня, но я не думала о нем в таком ключе. Я бы использовала его.

Я прочищаю горло.

– Тогда в мой магазин. Мне нужно поработать.

Я хочу заглянуть в эту Карнавальную Башню, пока все заняты на вечеринке. Посмотреть на эту карту убийств, которую они развесили на стене, найти эти телефоны, из–за которых так парится Хоук, и посмотреть, есть ли у него чертежи. Лукас Морроу будет на своем драгоценном самолете прежде, чем я успею оглянуться.

Фэрроу поддает газу, и я крепко держусь за него, пока он летит по дороге.

Мы въезжаем в город – тротуары пусты, если не считать поздних посетителей на террасе перед «Ривертауном». Мягкий свет льется из уличных фонарей, и в теплом воздухе витает запах бегоний из кашпо на столбах, каждый из которых покачивается между двумя флагами, рекламирующими Парад и Пикник в честь Четвертого июля. Два дня мероприятий, запланированных Мэдоком, включая проекты общественных работ и историческую реконструкцию.

Фэрроу сворачивает в переулок за магазином, и я достаю ключ.

– Спасибо, – говорю я ему.

Его взгляд задерживается, будто он сомневается, зачем отказал мне, но минутное искушение прошло. Я отпускаю его.

Поворачиваясь, я захожу в магазин, слыша, как его байк выезжает обратно на улицу.

Я запираю дверь, не зажигаю свет и держу глаза открытыми на случай встречи с преследователями. Эти парни, Дикон и Манас, не смогут войти, но могут попытаться. И та уродливая зеленая машина с той ночи все еще сидит в мыслях. Может, это пустяки, но слишком много всего навалилось разом, чтобы просто так взять и отмахнуться.

Нажимая на защелку, я толкаю дверь и вхожу в Карнавальную Башню, закрывая ее за собой. Тусклый свет просачивается в конце туннеля от уличных фонарей через окна в главном зале, и я включаю фонарик на телефоне.

Найдя навесной замок, который оставила на полу, я продеваю его в отверстие, которое просверлила в засовах, и запираю себя внутри – или всех остальных снаружи.

Это единственный вход, который остается незапертым, если только я не внутри, но с тех пор, как я сегодня поменяла замки в «Глазури», без помощи братьев, никто не может попасть в магазин, если меня там нет.

Я тихо иду по туннелю. То же чувство, что и раньше, заставляет волосы на руках вставать дыбом. Чувство, будто я здесь не одна. Я выхожу в главную комнату, игровая приставка все еще на том же месте, в нос ударяет запах попкорна, старой пиццы и холодного кирпича. Длинный коридор справа исчезает в черной пустоте, и глаза смотрят на меня из пустых углов главного зала. Как тот старый философский вопрос – если дерево падает в лесу, и никто не слышит, был ли звук? Так ощущается Карнавальная Башня. Будто она все еще жива, даже когда здесь никого нет.

Включаю верхний свет, и комната заливается ярким сиянием. Я щурусь, ослепленная им. Выключаю его, моргая, пробираюсь к журнальному столику и включаю лампу. Теплое свечение заполняет пространство, и я выдыхаю. Так лучше. Если бы Хоук когда–нибудь включал большой свет, я бы точно заметила это снаружи раньше.

Слова на стене через комнату становятся ярче. Vivamus, moriendum est.

Хоук написал это на стене?

Может, Хантер. Дилан и Кейд не такие сентиментальные.

Или, может, это было здесь и раньше.

Загадочные рисунки занимает треть огромной стены, и я подхожу ближе, чтобы сфотографировать их на телефон. Я увеличиваю масштаб, чтобы рассмотреть распечатки из ежегодников, газетные вырезки и пару полицейских отчетов, которые они собрали. Здесь есть копии текстовых сообщений, и, отступая назад и рассматривая множество улик, я понимаю, что они выложены в виде карты. Карты города. На стене развешаны все эти вещи: старшая школа Уэстона, Нок–Хилл – некогда богатый район таунхаусов в Уэстоне, – старшая школа Шелбурн–Фоллз...

И мой магазин.

Несколько вырезок разбросаны по Хай–стрит, красная нить тянется от каждого важного места к другому, с номерами в хронологическом порядке.

Между двумя городами виднеется узкая извилистая кирпичная полоса, символизирующая реку. Что–то в ее очертаниях – в линиях воды – мне кое–что напоминает. Как ветви...

Я просматриваю фотографии, документы, тексты и описания городских легенд, собирая воедино то, что мои племянники и племянница узнали на данный момент.

Карнавальная Башня была подпольным баром сто лет назад. Мой магазин был прикрытием для бизнеса, а «Ривертаун» по соседству был домом. По крайней мере, двадцать лет назад.

Однажды вечером там сидела с детьми молодая девушка, и один бандит из Уэстона пришел отомстить. Она не знала, что его старший брат прячется за зеркалом в подпольном баре, где сейчас сижу я, и наблюдает за их забавами.

Не прислоняйся к зеркалам.

Я выросла с этим. Глупое детское суеверие, что зеркала – это двери или окна или что–то в этом роде. Я никогда