Тихони - Пенелопа Дуглас

Если они переместятся до моего следующего визита, я буду знать, что кто–то все еще находит способ сюда попасть.

Но главное… Карнавальная Башня кажется местом для историй.

Я снова обыскиваю остальную часть убежища в поисках улик. Под кроватями, вокруг тренажеров, в шкафах и комодах… Нашла наручники, которые, на первый взгляд, могут быть Кейда, но я подозреваю, что Аро использует их на Хоуке, или Дилан на Хантере. Спрашивать не буду.

Мониторы в комнате наблюдения освещают прямую трансляцию с Хай–стрит, Фолл–Эвей–лейн, переулка за моим магазином и экстерьера JT Racing. Есть вид на Фоллзтаун, какую–то старую пожарную часть, которую я не узнаю, и – я щурюсь, вглядываясь – парковку летнего лагеря.

У него должна быть камера на крыше «Глазури». Она бы отслеживала хотя бы этот вход.

Роясь в ящиках, я не вижу телефонов, о которых они говорили, но нахожу чертежи. Я улыбаюсь, доставая их. Разворачивая их, меня накрывает воспоминание – тот день в лагере «Блэкхок» и раскинувшийся на кухонных столах проект горнолыжного курорта Лукаса.

Я сжимаю челюсть, стараясь не поднимать глаза на часы на одном из компьютерных мониторов. Он, должно быть, скоро выезжает в аэропорт.

Почему мужчины считают, что для них действуют одни правила, а для всех остальных – другие? Дикон и Манас хотели отомстить Уинслет за то, что она не любила их брата, а потом использовали ее, не отдавая ей свое сердце. Мужчины в моей семье были жестоки и неуправляемы в своей страсти к любимым женщинам, но их дочерям – и сестре – нужны поводки.

Что Лукас делает в постели с женщинами, если бы он счел Фэрроу Келли или Ноя Ван дер Берга извращенцами, если бы они захотели сделать это со мной? Гребаный лицемер.

Поднимая глаза, я вижу время. 9:42

Сердце подпрыгивает в груди. Позже, чем я думала.

Он сейчас в аэропорту.

Все кончено.

Я кладу чертежи на стол Хоука, прохожу мимо дневника и истории моих родителей на кухонной стойке и выхожу из Карнавальной Башни через зеркало в моем магазине. Выходя через черный ход, я запираю «Глазурь» и направляюсь из переулка, засовывая телефон в один задний карман и ключ в другой.

Я никогда не ходила этой дорогой. Когда я прохожу мимо дома Лукаса, я всегда бегу трусцой. Мне казалось, что будет не так жутко, если я найду способ посетить что–то, связанное с ним, – какое–нибудь место, где он жил, – под предлогом тренировки.

Но это был не просто способ быть ближе к нему в годы его отсутствия. Это было что–то вроде посещения могилы.

Дом Лукаса стоит в нескольких домах от угла, все окна темные, даже на крыльце не горит свет. Я всегда любила этот дом. Мой отец назвал бы этот район «неблагополучным», но на самом деле он просто старый. Здесь нет ТСЖ, которые следили бы за тем, чтобы люди стригли газоны и не парковались на траве.

Я начинаю сворачивать на его подъездную дорожку – синюю, с двумя массивными белыми колоннами по обеим сторонам деревянной лестницы, ведущей наверх, – но слышу низкий гул и замедляюсь.

Я смотрю налево, потом направо, но «Доджа» 1972 года не вижу, но, клянусь, звук именно такой. По моей шее бегут мурашки, откуда–то доносится звук двигателя.

Я взбегаю по пяти ступенькам, слышу скрип дерева, подхожу к двери и хватаю с дверной ручки шкатулку с замком. На ней есть цифры, как на телефоне, – нужно набрать код, чтобы достать ключ. Риелторы вешают их для потенциальных покупателей.

Черт.

Я отпускаю ее и берусь за ручку, в отчаянии слегка поворачивая, и дверь открывается. Я открываю рот.

– Ничего себе…

Повезло. Лукас не из тех, кто так безответственно себя ведет.

Засовывая ногу внутрь, я просовываю голову, вижу пустые паркетные полы, сияющие в лунном свете. Вся мебель исчезла, и в воздухе витает слабый запах свежей краски и «Lysol».

Я вхожу в дом, закрывая за собой дверь. Я не была здесь с тех пор, как Лукас в последний раз был дома. Я приезжала с Мэдоком, когда он забирал его, или меня оставляли здесь, если Лукас сам вез меня куда–то, например, в кино, которое хотела посмотреть только я, или за покупками рождественских подарков для семьи.

Проходя по дому, я в последний раз смотрю на кухню, где его мама бегала вокруг стола, когда мы играли в догонялки, и гостиную, где он дал мне примерить куртку и шляпу его отца.

Я поднимаюсь наверх, нахожу его комнату и вдыхаю запах того одеколона, который был на нем сегодня вечером. Он был так близко. Неужели он так боялся, что я влюблюсь не в того парня в батутном городке?

Я усмехаюсь про себя, осматривая комнату. Его кровать – единственный оставшийся предмет мебели, матрас ослепительно белый. Я обхожу кровать, чтобы посмотреть в окно на задний двор, но замечаю на полу его белую толстовку из спортзала с той ночи. Наклоняясь, я поднимаю ее. Должно быть, он не заметил ее здесь, когда собирал вещи. Я подношу ее к носу, вдыхая, и внезапно меня накрывает им. На глаза наворачиваются слезы, а в груди что–то сжимается от запаха его кожи. И его одеколона, и летнего воздуха, и это проникает в самую глубь живота, возвращая меня назад, потому что он всегда так пах.

И я чувствую внезапный порыв. Спрятанная в этой пустой комнате, в этом пустом доме, в темноте ночи, я на мгновение перестаю думать.

Я снимаю с себя футболку и топ от бикини и натягиваю толстовку через голову. Она спадает до середины бедер, прежде чем я сбрасываю все, что на мне надето, на пол.

Стянув шорты и плавки от бикини, я вытаскиваю волосы из–под толстовки и сажусь на край кровати, совсем как Уинслет.

Не голая, как она, но мурашки все равно бегут по рукам, ногам и даже по голове. Я хотела почувствовать на своей коже что–то из того, что носил он.

Глаза внезапно наполняются слезами, когда пальцы ног касаются пола.

– Я была влюблена в тебя с детства, Лукас, – говорю я вслух, обращаясь к его памяти.

Ткань его толстовки касается моих сосков, кожа на бедрах покалывает под подолом. Я развожу ноги чуть шире, впуская прохладный воздух.

– У