Тихони - Пенелопа Дуглас

каждого в нашей семье кто–то есть, – говорю я, и по моей щеке катится слеза. – У Мэдока есть Фэллон, у Дилан есть Хантер, у Джеймса есть ЭйДжей, у Кейда есть кто угодно… – Я выдыхаю смешок, вытирая слезу с лица. – Когда я была маленькой, ты был тем, кого я ждала с нетерпением.

Толстовка на мне такая свободная, что я чувствую, как его воображаемые руки проникают под нее.

– Ты был умным, смешным и добрым. – Я облизываю губы. – Ты доверял мне трудные вещи, когда все остальные пытались меня оградить. Ты говорил со мной. Единственный, кто действительно говорил со мной.

Все остальные мне лгали. Ради моего же блага, конечно, но Лукас не мог. Почему–то это было ему не по душе.

– Когда я выросла, я думала о тебе, – говорю я воображаемому Лукасу. – Мне было интересно, понравится ли тебе то, что ты увидишь, когда мы встретимся снова. И захочешь ли ты продолжать смотреть.

Я вижу его образ перед собой: он наклоняется, запускает руку под толстовку и тянет меня за голые бедра вниз по кровати.

– Я спешила повзрослеть, чтобы ты успел найти меня, пока не нашел кого–то другого… – наконец признаюсь я. – Рано закончила колледж, открыла бизнес… На случай, если ты вернешься домой, чтобы я была готова.

Мама никогда не понимала, почему я почти всю жизнь мчалась к финишу. Я скучала по нему, когда была ребенком, и знала, даже в тринадцать, что не хочу, чтобы он встречал кого–то другого. А когда мне исполнилось восемнадцать, я была счастлива, потому что даже если я все еще была слишком молода для него, я была достаточно взрослой. Еще одно препятствие наконец исчезло.

Я никогда не хотела никого другого.

Я рада, что он вернулся. Мне нужно было увидеть его взрослыми глазами, потому что теперь я знаю. Он бежит и всегда будет убегать. Есть мужчины и получше.

– Я готова, – я потираю внутреннюю поверхность бедер, чувствуя, как между ног разливается жар. – Только не для тебя.

Призрак его руки обхватывает мое горло и толкает меня обратно на кровать. Я поднимаю толстовку над головой и раздвигаю ноги.

– Никогда для тебя, – выдыхаю я.

Глава 11. Лукас

Вена на моей шее пульсирует, я едва могу дышать.

Я смотрю на нее через жалюзи на дверцах шкафа. Она лежит обнаженная, извиваясь на кровати, широко раздвинув колени и зажав руку между бедер.

Какого черта.

Ее длинный торс выгибается на матрасе, одной рукой она сжимает внутреннюю поверхность бедра, а другой ласкает себя. И пока ее рука медленно и нежно скользит между ног, она извивается и стонет, ее грудь колышется, как будто...

– Ах, – стонет она. – Ах, ах, ах.

…как будто ее трахают.

Я закрываю глаза, чувствуя жар внизу живота. Ты не можешь на нее смотреть.

Она еще ребенок. Для меня она всегда была ребенком, и я могу смотреть на это – чувствовать это – с любой женщиной. Далеко отсюда.

Ее тихий стон удовольствия доносится до меня, и я открываю глаза, пытаясь не смотреть на нее.

Но не могу.

Длинные стройные ноги. Гладкий живот. Круглая пышная грудь. Мои руки сжимаются в кулаки, но в них ничего нет. Я приоткрываю губы, почти ощущая ее твердые соски у себя во рту, и представляю, как впиваюсь зубами в ее тело.

Я стискиваю зубы, мой член напрягается в штанах.

Надо было прочистить горло. Сделать что–то, чтобы ее остановить. Если бы я знал, что в дом входит она, я бы не прятался. Но уже поздно, я пьян, и в доме больше нет чертовых ножей на случай, если это Грин–стрит устроила мне засаду. Я чертовски опаздываю в аэропорт, но не могу перестать думать о том, что она сказала мне на вечеринке. Мое сердце разрывалось на части, когда я услышал, как много я для нее значу, и оно чуть не остановилось, когда она сказала, что я ей больше не семья. Я не мог забыть об этом, пока пил с Ноем, и убеждал себя, что просто хотел оставить для нее кепку и компас здесь, в доме. Она бы нашла их, когда переехала.

Но я услышал, как внизу хлопнула дверь, и спрятался в шкафу, чтобы посмотреть, с кем имею дело. И вот мы здесь.

– Ах, – стонет она. – Ах.

Она выгибается навстречу тому, кого представляет на себе.

Меня?

Она думает обо мне? Что она видит? Как я выгляжу? Что я с ней делаю?

Она дергается, запрокидывая голову, снова и снова, и мое лицо вспыхивает огнем, когда я наблюдаю, как она ласкает себя пальцами, словно у нее между ног устроился гребаный парень.

Я не могу поверить в происходящее.

Куинн?

Это она, но этого не может быть.

Куинн робкая. Нежная. Она не небрежна. Зачем она это делает? Она, черт возьми, не была в меня влюблена. Я думал, это было увлечение, которое закончилось, когда ей было десять.

Но я смотрю, как она отводит колени назад, пока не вижу ее…

Я опускаю глаза, и у меня сжимается грудь. Куинн. Тихий ребенок. Немного одинокая. Всегда оказывающаяся рядом со мной. Она действительно стремилась вырасти ради меня?

– Я хочу прикоснуться к тебе губами, – шепчет она.

Кожа на сосках твердая и напряженная, плоть вокруг мягкая и полная, и она начинает двигать своей рукой быстрее, почти рыча.

Такая грубая с собой. Куинн не бывает грубой.

Я стону, прислонившись рукой к дверному косяку, и смотрю на нее, поправляя свой член. Кровь бурлит, член твердеет, и я не могу уйти, пока она не закончит, но и оставаться так я не могу. Я прижимаю член к штанам. Блять.

Она как будто знает, что я смотрю, – настолько хорош вид.

Но это не так. Теперь это ее дом, и она думает, что я уже уехал.

Мне и следовало бы, но я не смотрю на часы. Кепка и компас должны быть здесь. Мне пришлось вернуть их. Я также не попрощался как следует с Мэдоком и Фэллон. Это необходимо сделать.

И Грин–стрит… Должен ли я был знать, что ничто не останется похороненным навсегда?

Если я прерву ее сейчас, она поймет, что я наблюдал за ней несколько минут. Я не могу уйти.

И я не могу отвести взгляд. Произнеси мое имя