Дочь его врага - Виктория Богачева

Его ладони легли мне на плечи. Не жёстко, не как тогда, когда он тряс меня в дверях. Крепко, но осторожно, и тепло его рук проникло сквозь ткань кителя и разлилось по коже.

— Посмотри на меня, — попросил Эшворт.

Я не хотела. Потому что, если посмотрю, он увидит мои глаза, а в них сейчас стоял страх, и мне было стыдно за него. Я, которая вырубила Освальда щитом и прибежала сюда с планом, боялась. Боялась довериться.

Пальцы на моих плечах слегка сжались.

— Беатриса.

Я подняла голову и увидела лицо Конрада совсем близко. Усталое и серьёзное, без усмешки, без янтарных искр в глазах.

— Это наша лучшая возможность, — сказал он негромко. — Может быть, единственная. Освальда мы не убьём. Отправить тебя в безопасное место мы тоже не успеем. Раз так вышло, нужно использовать это, пока время ещё на нашей стороне. Я буду рядом.

— Да, — выдавила я хрипло. — Хорошо. Идем к Раттенбергу. Ничего иного не остается.

Кивнув, Эшворт отпустил мои плечи и отвернулся, но замер, когда я позвала его.

— Конрад... Ты помогаешь мне из-за метки?

Вопрос вырвался раньше, чем я успела его обдумать. Глупый, несвоевременный, неуместный вопрос, который не имел никакого отношения к Раттенбергу и Освальду. Но мне нужно было знать. Сейчас, именно сейчас, прежде чем я пойду за ним к советнику и отдам свою судьбу в чужие руки.

На лице Эшворта проступило выражение, которого я ещё ни разу не видела. Я знала его злым, усталым, застывшим подобно камню. Но никогда — растерянным.

— Что?..

— Метка. Долг жизни, — под его взглядом я с трудом сглотнула. — Мы оба знаем, что ты обязан меня защищать, это не твой выбор. И я хочу знать, всё это... это метка? Или...

Я не договорила.

Несколько секунд он смотрел на меня молча, и я успела пожалеть, что вообще открыла рот. Что не смогла промолчать.

А потом он пересек разделявшее нас расстояние в два шага, и его рука обхватила мой затылок, и он поцеловал меня так, что из лёгких вышибло весь воздух.

Жёстко и голодно, с напором, от которого моя поясница впечаталась в край стола. Его горячее и тяжелое тело прижало меня к столешнице. Одной рукой Эшворт держал мой затылок, не давая отстраниться, а другой надавил между лопатками, заставив прогнуться и прижаться к нему теснее. Я вцепилась в его плечи, потому что держаться больше было не за что.

Его зубы прихватили мою нижнюю губу, и я вздрогнула, и застонала ему в рот, и этот стон, кажется, его добил. Потому что он оторвался от моих губ только для того, чтобы прижаться ими к моей шее — там, где под кителем билась жилка, — и его дыхание обожгло кожу, и я задохнулась.

Когда Эшворт расстегнул верхнюю пуговицу моего кителя, я замерла. За верхней последовала и вторая, и прохладный воздух кабинета прошелся по моей ключице. Я сжала его запястье.

— Конрад...

Он не ответил, только вернулся к моим губам, и теперь это был совсем другой поцелуй. Жадный и глубокий, без той первой ярости. Горячей, слегка шершавой ладонью Эшворт скользнул под китель, погладил ключицу, и у меня вырвался ещё один короткий стон.

Странно, но именно стон заставил его оторваться от моих губ. Его ладонь замерла, а мгновение спустя он уже застёгивал мои пуговицы, словно ничего и не было.

— Так понятнее? — бросил он низким, густым голосом.

Я не сразу догадалась, о чем он говорил.

— Понятнее...

— Приведи себя в порядок, — прочистив горло, сказал Эшворт. — Нам нужно идти. Лучше поторопиться.

Ко мне он не подошел. Напротив, отступил еще на несколько шагов, но не отвел взгляда. Пристально смотрел, как я поправляю китель. Смотрел так, что у меня пальцы не слушались. Его темный, тяжелый взгляд с тлеющим янтарем провожал каждое мое движение, и мне казалось, что я чувствую его на коже, как горячий след.

Я пригладила волосы, заправила рубашку в брюки и разгладила несчастный китель. Затем надела амулет, и нам обоим стало легче дышать.

— Готова? — спросил Эшворт.

Нет. Нет, не готова. Ни к Раттенбергу, ни к тому, что будет после, ни к тому, чтобы стоять рядом с этим мужчиной и делать вид, что между нами ничего нет, когда моё тело всё ещё гудело от его прикосновений и каждый вдох отдавался внизу живота тёплой, настойчивой пульсацией.

— Готова, — сказала я голосом Бастиана Фалька.

Эшворт кивнул. Снял магический замок с двери и вышел в коридор.

Я пошла следом. На привычный шаг позади, как полагалось адъютанту.

Глава 35

До покоев Раттенберга пришлось идти долго. Мы миновали преподавательское крыло, спустились на первый этаж, прошли через галерею, которую я видела лишь мельком и где никогда не задерживалась, и свернули в коридор, где я прежде не бывала.

Здесь всё было другим. Потолки нависали почти над головами, а стены были сложены из грубого, почти черного камня. На них не висели портреты прославившихся выпускников или именитых преподавателей, а под ногами у нас поскрипывала каменная крошка. Магические факелы в железных держателях вспыхивали при нашем приближении и гасли за спиной.

— Я никогда здесь не была, — сказала я, и голос отразился от стен гулким, незнакомым эхом.

— Старое крыло, — пояснил Эшворт, не оборачиваясь. — Когда-то в нем и зародилась академия. Двести лет назад здесь были и спальни, и классы, и кабинеты. Потом достроили восточное и западное крылья, курсантов перевели в лучшие условия, а это крыло оставили для хозяйственных нужд.

Мы прошли ещё один поворот, и коридор стал шире. На стенах даже появились гобелены, выцветшие и потёртые, но со всё ещё различимыми сюжетами: битва драконов и магов. Древние, как сама академия.

— Раттенберг сам попросил эти покои? — наугад предположила я и оказалась права.

— Да. Отказался от гостевого крыла, куда поселили Крейца и Мартенс.

Эшворт резко остановился и повернулся ко мне.

— Знаешь, я только что сообразил: метка никак не отозвалась, когда на тебя набросился Освальд. А ведь он пытался тебя задушить.

Его хмурый взгляд скользнул по моей шее.

Следов я не видела, но догадалась, что они уже проступили.

— А ведь она горит постоянно, и утром, когда я проводил магическое сканирование при Мартенс, боль пробирала до кости.

Он произнес это так обыденно, а я на мгновение перестала дышать. Боль пробирала до кости. Ну, да. Неважная мелочь.

— Ты думаешь, Освальд не хотел меня убить? Только