Дочь его врага - Виктория Богачева

Я цеплялась за его рубашку обеими руками, комкая ткань на груди, и тянула к себе, ближе, ещё ближе, хотя ближе было уже некуда. Его щетина колола мне подбородок и щёки, и это было больно, и мне было плевать на боль, потому что его губы скользнули с моих к уголку рта, и вниз, по челюсти, к шее, и горячее дыхание обожгло кожу под ухом, и я запрокинула голову и вцепилась пальцами в его волосы.

Он замер. Его губы застыли у меня на шее, и несколько секунд я слышала только наше дыхание — рваное, громкое, почти непристойное в тишине пустого кабинета.

Потом он поднял голову и посмотрел на меня. Глаза — тёмные, шальные, с янтарём, который разлился по всей радужке. Губы влажные. Дыхание такое частое, что грудь ходила ходуном.

— Это, — выдохнул он, и голос был неузнаваемым, — не должно было случиться.

— Поздно, — прошептала я.

Мои пальцы всё ещё были в его волосах. Его рука всё ещё лежала у меня на талии. И мы оба знали, что уже ничего не вернуть.

Глава 31

Не знаю, сколько мы так стояли. Может, минуту. Может, вечность. Но в какой-то момент Эшворт медленно отстранился, как будто отрывал от себя что-то приросшее, и отступил на шаг.

Мы смотрели друг на друга. Он — с потемневшими глазами и влажными губами, и со сбитым дыханием, которое не мог выровнять. Я — растрёпанная, без амулета, с припухшим ртом и щеками, горящими от его щетины.

Ни один из нас не произнёс ни слова.

Потом я наклонилась и подобрала с пола амулет. Цепочка запуталась, и пальцы не слушались, и я провозилась с застёжкой непозволительно долго. Вернулась привычная иллюзия, и дышать стало легче.

Я пригладила волосы и одёрнула китель. Провела тыльной стороной ладони по губам, стирая все следы поцелуя. В голове, наконец, прояснилось, и мир перестал кружиться перед глазами. Напротив. Мысли обрели четкость.

Особенно одна мысль.

Ты идиотка, Беатриса.

Я развернулась и молча пошла к двери и уже у самого порога оглянулась через плечо. Эшворт по-прежнему стоял на месте и смотрел мне вслед. На его лице не было ни сожаления, ни растерянности. Я видела только тёмный, тяжёлый взгляд, от которого у меня снова перехватило дыхание.

Я торопливо вышла в коридор. В нем было пусто и тихо, и каждый мой шаг отдавался гулом каменных стен. Я шла к своей спальне и не видела перед собой ничего. В голове стоял сумбур, обрывки мыслей наталкивались друг на друга и рассыпались, не успев оформиться.

Я прижала пальцы к губам. Припухшие, саднящие, они горели, и на них всё ещё оставался его вкус.

Я поцеловала Конрада Эшворта, а он ответил так, что у меня до сих пор подкашивались колени.

Идиотка.

И от этого поцелуя стало лишь хуже. Пропавший свиток, подозрения Мартенс, советники Крейц и Раттенберг в академии, вернувшийся Освальд, предательство отца — все это оставалось на своих местах, только теперь поверх всех проблем лежал еще и поцелуй с Эшвортом.

Я свернула за угол, покинув крыло, где проводились допросы, и едва не столкнулась с Освальдом.

Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и по его лицу было видно, что ждал он давно. И что ждал он не меня, а новость о том, что меня выведут из кабинета в оковах.

— Фальк, — протянул он, окинув меня взглядом. — Ты как-то бледный. Тяжёлый допрос?

— Приятнее, чем разговор с тобой, — отозвалась я, не замедляя шаг.

Освальд отлепился от стены и пошёл рядом.

— Странно, что тебя отпустили. Я-то думал, Мартенс раскусила, что ты самозванец. А твое появление в академии как раз в то время, когда произошла нападение, о многом говорит.

— Думать — не твоя сильная сторона, Освальд. Это мы выяснили ещё в первую ночь.

Улыбка Освальда застыла на его губах.

— Для человека без единого покровителя, кроме ректора, у которого и самого дела идут не лучшим образом, ты непростительно дерзок. Академия закончится, и за ее стенами тебя ждет настоящая жизнь, и тогда уже Эшворт не прикроет твою тощую задницу.

— Зато у тебя покровитель — папочка. Только вот ему пришлось лично явиться в академию, чтобы тебя сюда пропустили. Впечатляющая самостоятельность.

Освальд шагнул ко мне, и его лицо исказилось знакомой злобой.

— Слушай меня внимательно, — процедил он, понизив голос. — Ты здесь ненадолго. Мартенс не дура. Раттенберг тоже. И когда они выяснят, кто ты на самом деле...

— Угрожаешь? — я остановилась и развернулась к нему.

Он тоже остановился. Мы стояли посреди коридора, и мне приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза, потому что он был выше.

— Предупреждаю, — сказал он.

— Странно слышать предупреждение от человека, которого отчислили за нападение на адъютанта. Или ты забыл, почему тебя здесь нет? Напомнить?

Освальд дёрнулся и сделал ещё шаг вперед, и на мгновение мне показалось, что он ударит. Тело напряглось, и я уже начала формировать щит, когда за моей спиной раздались шаги.

— Фальк. Всё в порядке?

Курсант Мерц вырос из-за моего плеча и остановился рядом. Я быстро огляделась и с удивлением увидела еще нескольких сокурсников Мерца, которых не помнила по именам, но с которыми оказывалась несколько раз на лекциях. И завалы мы разбирали вместе. Один из них как раз восхищался моим щитом.

Они держались поодаль и не подходили, предпочитая наблюдать, но стояли за моей спиной, и потому казалось, что были они на моей стороне. И в их взглядах читалось молчаливое, но недвусмысленное послание.

Освальд посмотрел на них и нахмурился. Сам он пришел один, без своей привычной свиты.

— Какая трогательная компания, — процедил он.

— Не правда ли, — отозвался Мерц, не меняя позы. — Мы как раз шли на завтрак. Фальк, присоединишься?

Я не успела ответить, потому как Освальд, справившись с растерянностью, перевел на курсанта взгляд из-под нахмуренных бровей. Затем покачал головой с наигранным сочувствием.

— Мерц, ты вообще понимаешь, за кого вступаешься? Фалька допрашивали первым. Как ты думаешь, почему? Потому что он главный подозреваемый. И если ты хочешь после выпуска устроить свою жизнь, а не гнить на задворках Империи, то тебе стоит хорошенько подумать, рядом с кем ты сейчас стоишь.

Я покосилась на Мерца. Тот продолжал смотреть Освальду в глаза, но, кажется, уверенности в нем поубавилось.

— Мой