Папа в подарок, или Шанс на новую жизнь - Алекса Гранд

class="p1">И хоть Гордей дает мне достаточно времени, я трачу его впустую. Перетряхиваю изрядно увеличившийся с его легкой руки гардероб, критично осматриваю вешалки с новыми комбинезонами, юбками, брюками и все-таки останавливаю выбор на том самом черном платье, которое выбирал для меня Северский.

— Счастливое.

Подмигиваю своему довольному отражению и быстро подкрашиваюсь. Наношу дымчатые тени на веки, трогаю ресницы тушью. Блеск же откладываю в сторону.

Зачем кормить своего мужчину косметикой?

Нырнув в пальто, я так же торопливо застегиваю молнию на сапожках и слетаю вниз грациозной ланью. Усаживаюсь на заднее сидение темно-синего «Ягуара» и прилипаю носом к стеклу.

Он мчит меня к «Мариотту», отчего мурашки беспокойным табуном прокатываются вдоль позвоночника. Волоски на коже встают дыбом от предвкушения, и я влетаю в уже знакомый холл окрыленная.

«Триста девятый».

Лаконично сообщает Гордей, и я вбегаю в лифт, как девчонка, потерявшая голову от любви. Рассматриваю в зеркале свои пунцовые щеки, кусаю губы и ничего не могу поделать со смерчем, бушующим в груди.

Я все еще ощущаю себя Золушкой, попавшей в сказку. Где добрая фея избавила ее от чистки кастрюль, гороха и чечевицы и подарила необыкновенной красоты платье и хрустальные туфельки.

— Привет, малышка.

Гордей ловит меня сразу же, как только я переступаю порог, и прижимает к себе бережно. Мечтательно перебирает мои локоны пальцами и ни на секунду не позволяет усомниться в моей привлекательности.

Привычным жестом он снимает с меня пальто. Придерживает за локоть, пока я разуваюсь. И ведет вглубь номера с той самой роскошной кроватью.

— Вот.

Он скромно вручает мне скрепленные печатью листы и терпеливо молчит, пока я вчитываюсь в расплывающиеся перед глазами строчки.

— Разведена? Свободна!

— Технически нужно подождать еще месяц. Вдруг Белов решит это обжаловать.

Поясняет Северский, но я его не слушаю. С победоносным кличем висну у него на шее и зацеловываю родное лицо.

— Спасибо! Спасибо! Спасибо!

Благодарность переполняет меня и обрушивается на Гордея снежной лавиной. Я тараторю, какой он замечательный, поразительный, смелый. И глажу подушечками пальцев его скулы, подбородок, рот.

Мурчу мартовской кошкой, хоть за окном правит суровый январь. И с явной неохотой отпускаю Северского, чтобы он открыл дверь. Официант в кипенно-белой рубашке и бабочке закатывает внутрь тележку с какими-то тарелками и ведерком со льдом и бутылкой шампанского, и испаряется.

Я же перемещаюсь к панорамному окну и замираю. Там за стеклом торопятся куда-то прохожие. Кутают покрасневшие носы в шарфы и воротники курток и прячут ладони в карманах.

У меня же внутри плещутся такие умиротворение и теплота, что я сама себе завидую.

Завидую тому, в какую очаровательную леди, я превратилась. Тому, какой потрясающий у меня мужчина. И тому, как преображается все вокруг, стоит ему появиться.

— Ника…

Выразительно откашливается Гордей у меня за спиной и затихает.

Я поворачиваюсь к нему медленно и прирастаю ступнями к ковру. Лихорадочно вентилирую легкие и часто-часто моргаю.

— Я понимаю, что пока еще рано. И расписаться вот прямо сейчас мы не можем. Но больше не могу ждать.

Как в лучших голливудских фильмах, Северский опускается передо мной на одно колено и протягивает бархатную коробочку, в которой красуется изящное кольцо с переливающимся всеми цветами радуги камнем.

— Выходи за меня замуж. Я обещаю сделать тебя самой счастливой женщиной на свете.

— Я и так самая счастливая.

— Это значит — да?

— Да.

Шепчу я охрипшим голосом и позволяю надеть это произведение ювелирного искусства мне на палец.

А позже, когда я лежу у Гордея на груди и рисую дорожку от его ключицы к пупку, я думаю, что нужно, наконец, поговорить с Соней и все прояснить.

Ближе к вечеру мы едем к Тамаре Николаевне и Геннадию Семеновичу, и я инстинктивно боюсь столкнуться там с Вадимом. Переживаю, что он попытается манипулировать дочерью и будет настраивать ее против Северского.

Но Вадима не наблюдается на горизонте, и я облегченно выдыхаю. Сгребаю малышку в свои объятья. А позже, когда мы сидим в ее комнате, ерзаю на кровати и не знаю, с чего начать разговор.

— Сонечка, мы с папой…

— Разводитесь? — спрашивает моя смышленая крошка в лоб и повергает меня в ступор.

Я мну край серой футболки и шумно таскаю ноздрями кислород.

— Ты только не ругайся, пожалуйста. Я подслушала бабушку с дедушкой.

Соня выглядит виноватой, а я абсолютно не могу на нее злиться. Придвигаюсь ближе к ней и беру с тумбочки щетку, чтобы расчесать ее волосы и заплести косу.

— Малышка, иногда люди перестают любить друг друга. Так бывает. Я уважаю твоего отца. И благодарна ему за то, что ты появилась на свет. Только сейчас наши пути расходятся.

— Но ты же меня не бросишь?

Сонечка поворачивается и прижимается ко мне сильно-сильно. Обнажает потаенные страхи и выбивает воздух у меня из груди. Я бережно глажу ее по спине, восстанавливая рваное дыхание, и целую в растрепанную макушку.

— Никогда. Ты — самое дорогое, что у меня есть.

Вкладываю максимум ласки в свое признание и отвлекаюсь на шаги, раздающиеся у меня за спиной.

— Клубника для моих девчонок. Будете?

Это Гордей нарушает наше одиночество и падает рядом. Кормит нас Сонькой из рук и с энтузиазмом рассказывает, как продвигается ремонт.

— Завтра рабочие заканчивают с кухней, и можно переезжать.

— Это значит, что теперь мы будем жить вместе? Втроем?

Допытывается моя любопытная кроха, а Гордей коротко ей кивает и произносит совершенно серьезно.

— Да. Если ты не против, конечно.

— Я не против!

Соглашается Соня, а я чувствую, как с плеч падает тяжелый груз. Гроза миновала, обойдя нас стороной, и я искренне верю, что впереди нас ждет только счастье.

Какое-то время мы еще болтаем обо всяких мелочах и даже обещаем Соне подумать о том, чтобы завести собаку. Засыпаем втроем, прямо в детской, а через неделю отправляемся на юбилей в такой же компании.

На входе в фешенебельный ресторан, где должно состояться торжество, я застываю и кутаюсь в свои озябшие руки. Волнуюсь, как перед вступительными экзаменами, и не могу унять дрожь, поселяющуюся в теле.

Мягко говоря, родители Гордея относятся ко мне с прохладцей. А если узнают, что мы обручились, то наверняка воспылают ненавистью.

— Не переживай. Все будет хорошо. Я не дам тебя в обиду, родная.

Твердо убеждает меня Северский и нашептывает на ушко всякие нежности. Поправляет прядь волос, выбившуюся из прически, и подталкивает меня вперед.

Мы сдаем верхнюю одежду в гардероб и останавливаемся напротив громадного зеркала в позолоченной раме. Честно признаться, выглядим на все сто.

На Гордее белоснежная рубашка, выгодно