Серебряные нити Шардена. Пепел и тис - Мари Ларина

сверкает, всё сияет, и некуда спрятаться. Интересно, в них действительно врезаны алмазы, как сплетничали в городе? Или очередная академическая сказка? Голова затекла от любования потолком, и я поморщилась, возвращая взор в обычное положение, и заметила — по бокам зала — колонны, обвитые живым плющом. Слишком симметрично, слишком ухоженно. В Круге, да и в целом в Иль-де-Виреле, плющ рос, куда хотел — обвивал двери, упрямо лез в окна, однажды даже пророс через крышу. А здесь — как причесанный зверь, которому подрезали когти. Даже природу тут пытаются подчинить регламенту. Придушенный плющ — как символ этого места.

У стен стояли всё еще стояли студентами розовыми стайками. Шёпотом, почти как в храме, переговаривались между собой. Кто-то держал в руках свитки, кто-то — цветы. Взгляд зацепился за одного, что-то требующего от напуганной девушки — мятый воротник, растрёпанные светлые волосы. Вот и она, щель в фасаде — беззастенчивая молодость. Академия, может, и учит дисциплине, но юноши остаются юношами… О, прах… Я подумала, куда бы смотаться отсюда, чтобы не начинать с ним диалог — это же тот, с которым я… и зачем я только с ним в гляделки играла! Сейчас же пристанет знакомиться! Только я начала по-змеиному сползать со скамейки в поисках другого убежища, нахал словно почувствовал спиной мой взгляд, развернулся… и глаза юнца сверкнули в полумраке, когда он заметил меня. Пепел! Совращение малолетних сегодня не входит в мои планы! Пацан уже вразвалочку направлялся ко мне, бросив птенчика-девчушку, когда я увидела скорбно спускающуюся по лестнице мою спасительную Ирину-Эльсу.

— Ирина! — вскочила я с лавки, окликнув её ровно на той громкости, чтобы это было прилично в трауре, висящем в воздухе, но и так, чтобы она услышала.

Ирина-Эльса подняла взгляд, чуть заметно нахмурилась, заметив студента, который уже практически поравнялся со мной — и спасительным вихрем подскочила ко мне, выхватывая моё бренное тело буквально из-под носа нахального щегла. Тот недовольно застыл, буравя подругу взглядом, а я вцепилась в неё, как в спасательный круг. Мы двинулись к выходу, оставляя малолетку за спинами — я, конечно, понимаю, что хороших кобелей щенками разбирают, но сейчас было не место и не время.

Мы выскользнули вон из врат Академии почти бегом, как мыши из библиотеки. На улице по прежнему светило яркое солнце, но ветер был по-осеннему хлёсткий, с привкусом мятого шалфея и дыма — кто-то неподалёку окуривал помещение, как того требовали обряды памяти в дань уважения усопшим. Свет лился на белокаменные стены Академии, рисуя на них золотые полосы и подчеркивая золотистые прожилки, заставляя их игриво поблёскивать в свете дня. Я втянула носом ароматный воздух поглубже — и с непривычной остротой ощутила, как давно не чувствовала себя на свободе. Академия осталась позади, а золотые солнечные лучи продолжали мягко поглаживать вечно-зелёный плющ на крыше, словно успокаивая. Я никогда не училась там — только бы и не хотелось. Внутри всё казалось вылизанным, как палата для выздоравливающих. Чужим. Даже запах был как будто неестественным — пергамент, лак и что-то ещё, будто всё насквозь было пропитано попытками лишь создавать видимость истинной магии, а не действительно создавать её.

— Не думала, что ты всерьёз назовёшь меня Ириной, — буркнула Эльса, когда мы завернули за угол. Её голос вернулся от страдальческого голоса Ирины к обычному — сладкий, обволакивающий, как мёд с перцем. — У меня аж челюсть свело. Надеюсь, оно того стоило.

— Это был акт самосохранения, ты же сама видела. Мальчишка-студент решил, что сегодня я буду его добычей.

— Ой, петух самоуверенный, — фыркнула она. — Мужики все такие. Самоуверенные, как петухи — а ума — три пера.

Я усмехнулась, но смех вышел суховатым.

— Как успехи в целом? Удалось пробраться… — я воровато огляделась по сторонам. Малолюдно, но лучше не разглагольствовать во всеуслышанье о важном. — сама-знаешь-куда?

— О, да. Я очаровала её соседку, — усмехнулась Эльса. — Та оказалась на редкость болтливой и теперь уже одинокой. Я была с ней прелестна, даже слезу пустила. Ты бы видела. В итоге, пока она бегала за пирожными, я перевернула половину их комнатки. Нашла дневник под половицей у кровати девчонки. Почерк, конечно, как курица лапой, но разобрать можно.

Я хмыкнула, но внутри заныло. От дневников. От чужой боли. Оттого, что мы собираем крошки, по крупицам, в попытке понять, что случилось.

— И? — Я зябко запахнулась в плащ. Ветер цеплял волосы, вытаскивая их из-под капюшона и швыряя пряди в глаза.

— Упоминается некий он. Без имени. Много страничек о том, как он говорил, что она «особенная», что «у неё есть то, что нельзя рассказывать». Романтика, брызги эмоций, немного страха. И потом вдруг — всё резко обрывается. Тихий ужас. Фразы короткие. И последняя: «Он сказал, что встречаемся вечером там же, где обычно. Я не знаю, хочу ли я идти».

Я замерла на мгновение. Ветер сорвал с липы одинокий жёлтый лист и швырнул его к моим ногам, как попытку задобрить… или утешить меня.

— Мы должны это обсудить, — тихо сказала я. — Только не здесь.

Я огляделась. Мы находились на какой-то безлюдной улочке неподалёку от переулка Багровой Ивы — тишина, только траурные ленты да флаги хлопают на ветру. Эльса уже извлекла из кармана тонкую стеклянную колбочку, сжатый в кольцо серебряной оправы — тенегласс.

— Магистр, у нас есть кое-что для вас. Вопрос лишь в том: доверим ли мы этому свет вашего кабинета, или стоит дождаться сумерек? — выдохнула она, позволяя витееватой нити собственной речи улечься в тенеглассе. Закупорила его и бесцеременно швырнула по направлению к башне Совета — если бы у тенегласса были глаза, он бы определённо зло зыркнул на Эльсу, а если бы он умел говорить — то залихватски б ругнулся. А так — ему ничего не оставалось кроме того, чтобы лишь на мгновение зло завибрировать в воздухе и направиться к адресату.

— Вежливо, — кивнула я. — И как всегда — достаточно туманно вместо сути в лоб. Впечатлена.

— Я же актриса, детка, — шепнула она с ухмылкой. — Я даже на допросе буду говорить в стихах, если потребуется.

— Теперь — чай, иначе я кого-нибудь укушу. И ты рискуешь стать моей первой жертвой. — зябко поёжилась я, попрыгав на месте, чтобы согреться.

Эльса вскинула палец — мол, подожди, подруга, минуту — что-то прошептала, щёлкнула пальчиками, красиво сверкнула магия — и вот передо мною уже не серая скорбь в лице Ирины, а вполне себе привычных цветов, красно-оранжевая, Эльса. Даже идеальный макияж на месте. Я восхищенно присвистнула.

— Ловко ты это! — я оглядела подругу,