Серебряные нити Шардена. Пепел и тис - Мари Ларина

Молчание. Короткое, но достаточно весомое. Одна из девочек чуть прикусила губу.

— Мы не уверены… — наконец выдавила первая. — Но… иногда она возвращалась очень поздно. Синяки под глазами. Постоянно дремала на лекциях.

— Ага, — вторая нервно тронула пуговицу. — И ещё она как-то говорила, что у неё ночное задание в Вечерней аудитории. Только никто из наших туда не ходил.

Ирина-Эльса кивала, не прерывая, впитывая каждое слово, как корни в сухой земле впитывают влагу.

— А у неё были подруги? Кто-нибудь, с кем она близко общалась?

— Хм… — первая помедлила. — Наверное, нет.

— Кстати… а с кем она жила? У неё ведь была соседка, да? — заинтересованно уточнила Ирина-Эльса.

— Ага, — тут же откликнулась круглолицая. — С Орнеллой. Орнелла Зинрей. Тоже первокурсница. Они, по-моему, даже в одну группу ходили на Травничество.

— Точно, — вторая кивнула. — Она, сейчас, наверное в комнате… горюет. Занятия отменили до конца недели.

— Орнелла, — повторила Ирина-Эльса, будто пробует имя на вкус. — Хорошо. Спасибо вам, мои хорошие. Вы просто золото, девочки. Я обязательно найду её.

Студентки хором попрощались с Ириной-Эльсой и указали ей путь, ещё раз выразив глубочайшие соболезнования. Тётка Лианы взлетела по ступеням, и, заметив моё нехитрое убежище — подмигнула мне, направляясь в противоположную сторону. Теперь всё. Крючки расставлены, следы уводят к Орнелле, а в отношении золотых пуговок формы Академии уже зреет подозрение. Ирина-Эльса медленно ушла вдоль колоннады, как актриса, что успешно сыграла первую сцену спектакля, где правда прячется между строк, а ложь — только форма, гладкая и дорогая.

Я стояла у мраморных ступеней, глядя в спину Ирине-Эльсе, растворяющейся среди длинного коридора, словно лёгкий дым. Мой пульс бился тихо, но настойчиво — будто отбивая ритм заклинания, что способно вскрыть саму суть происходящего — это было бы очень кстати сейчас, если можно было б просто шепнуть что-то и — о, чудо! — вот тебе готовая доска с заметками, уликами и виновным. Но, увы — мне предстояло найти родителей Лианы — единственных, кто мог рассказать правду о её последних днях. О том, как она жила, какой она была, и изменилось ли что-то.

Пораскинув мозгами, самым логичным мне показалось сначала пойти туда, где душа Лианы покинула тело — западная колокольня. Если бы мой ребёнок покончил с собой, я бы не успокоилась, самостоятельно не обследовав все уголки, закоуклки, пылинки и щёлочки места, где это произошло. Вспомнив, как выглядит фасад Академии снаружи, я прикинула, куда мне нужно идти, затем потуже запахнула пальто, поправила перчатки и двинулась навстречу неизбежному — вряд-ли в колокольню можно попасть изнутри Академии. Почему-то мне казалось, что она не соединена с основным зданием, хоть и высилась башней — петлять по коридорам, тратя время, мне не хотелось, поэтому я сбежала по ступеням вниз и вышла из холла проверять свою догадку. Тяжелые двери хлопнули за спиной, и я подставила лицо осеннему солнцу — полдень. Пускай я здесь и совсем по мрачному, печальному, траурному поводу — как же красиво! Солнце пригревает фасад, золотистые прожилки мелькают то тут, то там, щекоча ресницы тёплыми бликами. Интересно, как вы считаете — видеть, подмечать красоту вокруг даже тогда, когда на душе так паршиво — это дар или глупость?

Ах, этот тонкий, болезненный парадокс — уметь видеть красоту, когда внутри бушует буря и мрак накрывает сердце… Тысячи раз я ловила себя на мысли: зачем мне этот дар — или проклятие? Когда сердце словно камень, обвитое колючей проволокой тоски, как можно позволить себе восхищаться красотой заходящего солнца, танцем падающих листьев или блеском звёзд на иссиня-чёрном небе? Это ли не глупость — искать свет в том, что вокруг, когда внутри — пустота, боль и обман?

Но, с другой стороны, разве не в этом спасение? В том, чтобы уцепиться за каждый перелив цвета в облаках, за запах выпечки, который принёс ветерок на хвосте, за красивый блик солнышка в луже — словно утопающий за последний глоток воздуха, когда вода уже доходит до губ? Я считаю, красота — это не просто украшение мира, это дыхание, которое напоминает: жизнь продолжается, несмотря ни на что. Не все способны её видеть и замечать в рутине повседневности, боли и негатива. Видеть красоту — значит не сдаваться, несмотря на, казалось бы, безысходность. Это как тихий шёпот доброй, израненой души, что молвит: «Эй, не грусти, всё ещё живо, всё ещё дышит. И ты еще дышишь.». Но и в этом есть своя жестокость — ведь чем больше ты замечаешь, тем больнее осознавать разрыв между внешним светом и внутренним мраком.

Так что это — дар или глупость? Наверное, и то, и другое одновременно. Дар — потому что красота — это спасительный маяк даже в самой тёмной ночи. Глупость — потому что иногда хочется закрыть глаза и уйти туда, где нет боли, где нет света, который так жжёт. В спасительную темноту. Но, знаете, в конечном счёте, именно способность видеть красоту в самые тёмные часы — и делает нас живыми. Даже если сердце плачет кровавыми слезами, глаза хороших людей всё равно ищут свет. Ищут хорошее, доброе, светлое. Я не понимаю тех, кто не видит красоты в узорах облаков, в дождевых каплях, стекающих со свежей зелени, в старичке, что кормит ворон зерном…

Ведь красота — порой единственное, что остаётся нам в холодном, жестоком мире якорем добра. Я, улыбнувшись мыслям — пусть на душе скребут кошки, всё-таки мы сами выбираем, что чувствовать. Вдохнула упоительно свежего, холодного воздуха и двинулась дальше — прохлада стен Академии снова обняла меня своей немой тишиной. Коридоры надо мной — как ветвистые лесные реки, медленно и уверенно уводящие в самое сердце здания, туда, где каждый шаг словно подтверждает старину Академии. Под ногами холодная брусчатка отражала моё напряжение, слегка охлаждая ноги сквозь подошву ботинок. По пути я ловила на себе взгляды редких прохожих — студентов и преподавателей, чей день только начался. Их лица были затянуты лёгкой пеленой усталости и скорби. Мало кто смеялся — в основном все очень тихо переговаривались, словно боялись потревожить витавшую где-то неподалёку душу Лианы.

Колокольня возвышалась на западном углу фасада, стройная и гордая, завершая ансамбль здания Академии. Её стройные линии подчеркивали стремление ввысь — каждая каменная балка, каждая тонкая арка были выточены с изяществом, напоминающим дыхание ветра в поле пшеницы, лёгким и свободным. Фасад с золотыми прожилками переливался в лучах полуденного солнца, и колокольня словно дышала этим мягким