Серебряные нити Шардена. Пепел и тис - Мари Ларина

Но однажды она запутанно упомянула «он». Сказала, что не может доверять никому, кроме него, что всё сложно… Мы не поняли, кто это. Мальчика у неё никогда не было, насколько мы знали, а мы всегда были семьёй… дружной, единой. — мужчина сдавленно выдохнул и сжал переносицу пальцами, отворачиваясь.

— Она жила с соседкой Орнеллой, да? Они часто приходили в библиотеку вместе. — отчаянно блефуя, продолжила я. — Может, та что-то знает?

— Орнелла? — Мириэль тяжело вздохнула. — Они были близки, действительно, но в последние дни Лиана и от неё стала отдаляться. Мы уже успели поговорить с ней сегодня, когда мы зашли в их… комнату, сообщить время похорон послезавтра. — здесь женщина мотнула головой, словно не верила своим собственным словам, но стойко продолжила. — Соседка сказала, что Лиана изменилась, словно кто-то, что-то проникло в её жизнь… наша девочка и так была тихоней, а в последнее время, по словам подруги, стала нервной, дёрганой, еще более замкнутой. Как мы так не доглядели-то… — здесь Мириэль всё-таки не выдержала и разрыдалась на плече у мужа, горько, протяжно, больно.

Тихо буркнув «примите мои соболезнования» я поспешила оставить родителей… бывших родителей наедине. Наедине с этим бездонным омутом боли, что разливался в их глазах и сжимал сердца, превращая дом в тюрьму без света в лице Лианы. Ведь момент истинного горя — он священен и интимен, как последний вздох, как тишина после грома, и не хочется выставлять его на показ, не хочется делать из чужой потери спектакль. Мысленно сделав пометку в уме, что похороны — послезавтра, я тихо побежала по винтовой лестнице вниз. Плащ хлопал по голеням, словно подгоняя.

Варен и Мириэль — теперь уже бывшие родители, потерявшие часть себя в этом мире, и я — всего лишь гость, случайный прохожий на их разбитом пути. Быть рядом — это важно, но не мешать, не быть лишним. И я оставила их, позволяя плакать, горевать и, быть может, находить силы в этом молчании, в этом невысказанном понимании, которое сильнее любых слов. И в этот миг я поняла: горе — это не для чужих глаз. Это личный огонь, который надо прожечь в одиночестве. Прах, я и так им наврала — во благо! — убеждала я себя, но чувствовала себя от этого абсолютно скверно. Стоило ли оно того? Рассказали ли бы они тоже самое незнакомке, или эта информация была эсклюзивно для несуществующей библиотекаря Розы? Брови сами по себе сдвинулись от недовольства собой — вроде и информацию добыла, а вроде — обманула родителей, потерявших любимого дитя… Хотелось помыться изнутри, очистить разум, мысли и язык. Внезапно споткнувшись на последней ступеньке винтовой лестницы внутри, я случайно выбила из неё камешек — он и так на ладан дышал, но моя стопа решила, что ему нужны перемены. Вот только меня это не порадовало, не позабавило, а окончательно разозлило, став последней каплей.

— Да твою же мать, — зло рыкнула я, отпинывая его куда подальше. Сделала я это зря — камешек оказался кусачим и больно ударил меня по ноге, словно хотел отмостить за то, что я изменила его привычную дислокацию. Я обозлённо зашипела, искры посыпались из глаз, усыпая звездопадом всё вокруг. И стало ещё хуже — чего это я тут разругалась в такой траурный момент? Еще и психанула, и красивую ступеньку испортила. Прахов прах. Я надулась, злясь на саму себя — дура психованная — и вышла из колокольни, аккуратно прикрыв за собой дверь и проверив целостность всех предметов отделки.

Я прислонилась к двери снаружи, прислушиваясь к тишине за спиной, где остались Варен и Мириэль. Глубокая, вязкая тишина, изредка прерываемая еле слышными всхлипами мамы Лианы. Конечно, они плакали. И просто сидели в молчании, не в силах издать ни звука. Это их трагедия, не моя, но прах бы побрал меня, если бы сердце не сжималось. И всё равно — я солгала. Назвалась библиотекарем. Розой. «Во благо, во благо, во благо…», — повторяла я, как заклинание. Но благие намерения пахнут чёртовым пеплом, если за ними — ложь. А еще благими намерениями выстлана дорога в ад. Гнев на саму себя разгорался внутри, и я приложила холодные ладони в перчатках к лицу, чтобы немного остудить свой пыл. Да, наврала, да, дура, да, глупо — но ведь не для того, чтобы навредить? Что они бы мне ответили, если б я сказала «ой, знаете, я тут вообще просто так хожу всё разнюхиваю, потому что государственный переворот планируется, и нам важно во всех странностях разобраться!» — да ничего они б мне не рассказали. А теперь — я хотя бы знаю, куда двигаться. Пусть Эльса и разузнала это еще в тот момент, когда я подслушала её разговор со студентками, но зато я теперь знаю что похороны послезавтра, и знаю что Лиана в последнее время была подавленной. И что есть некий «он»…

Он. Как заноза в сердце — короткое слово, но сколько в нём противных, впивающихся щепок. Ни имени, ни роли, ни облика. Просто он. Может, это был преподаватель? Магистр, который оказался ближе, чем должен? Может причина её поступка кроется в банальной, неразделённой, девичьей любви? Прах, таких историй я слышала не раз — и чаще всего, они заканчиваются ой какой болью. Может, всё проще. Может, он разбил ей сердце. «Ой, прости, дорогая, между нами ничего не было, мы не можем быть вместе, и вообще — у меня есть невеста». Я зло, по-невоспитанному сплюнула на брусчатку, скрипнув зубами. Вспомнилось кое-что неприятное. Знакомая история. Плюнул, отвернулся, как делают это глупые мужчины, не ведающие, как больно бывает, когда твоими чувствами играют. Все проблемы — из-за мужчин! Ненавижу их.

Отбросив воспоминания, я задумалась дальше — а может — кто-то из нахальных студентов, тех, что вечно толпятся в холле вместо занятий, кидают взгляды, будто не учатся здесь, а пришли на охоту за юными девами. А может, он — вообще не человек? И не любовник. И не враг. А что-то иное. Существо? Иллюзия? Призрак? Бог…? Я задумчиво прижала ладони в перчатках к лицу вновь — размышления успокаивали. Ладно. Обсудим это все вместе вечером у Эврена. Итого мы имеем — Орнеллу, соседку Лианы, знание о том, что последние пару недель Лиана стала странной, имеем загадочного «его»… и что она никому не хотела доверять, кроме него.

— Чёрт побери, Лиана, — прошептала я, глядя на небо, сверкающее осенним солнцем. — Кем бы он ни был, он того не стоил, слышишь? Прах его побери.