Истинная вина жестокого ректора-Дракона - Властелина Богатова

в глаза, — не можете отослать меня в лазарет без должного разбирательства, — приподнимаю подбородок, не молчу.

В воздухе повисает свинцовая тишина.

Лицо Мартина темнеет, желваки напрягаются, он резко оборачивается на собравшихся, не выдержав моего прямого взгляда.

— Вы оказываете сопротивление, курсант? — наступает он.

Я вздрагиваю, сжимая кулаки сильнее.

Не надо, Фрэнс, он просто тебя добьёт, ты здесь бессильна, сравняет с этим асфальтом.

— Сопроводить в изолятор, — командует другим преподавателям, не получив моего ответа.

Я стискиваю челюсти до ломоты в висках.

Какой же он всё-таки подлый, гадкий червь.

— Я могу поговорить с ректором, офицер? — цепляюсь за последнюю возможность.

Наверное, это выглядит как вызов.

Опасно, слишком опасно, Фрэнс. Но я не хочу в изолятор, я не виновата. Я не замышляла ничего плохого, чем пытается выставить офицер!

Стрейн ухмыляется такой ужасно противной улыбкой, что сводит зубы.

Он что-то задумал, явно.

— Господина Морстейна нет в академии, — произносит он, — и не будет несколько дней. А я, как свидетель произошедшего, имею полное право распоряжаться вашей дальнейшей дисциплиной. И приму все необходимые меры. И в первую очередь, я сообщу господину Лебланду вашему отцу о случившимся.

Задерживаю дыхание, в животе проваливается холод, он отдается неконтролируемой дрожью в руках.

Облизываю губы, представляя грядущие ужасные последствия.

— Вы всё слышали, Франческа Лебланд? — повторяет Мартин Стрейн.

Не отвечаю сразу, осознавая, что, если буду спорить, сделаю только хуже себе.

— Да, офицер, — отвечаю сквозь зубы.

— Сопроводите курсанта в изолятор, — бросает он удовлетворённо одному из младших офицеров.

Стрейн смотрит на меня так, смотрели все в зеленой зоне, как на ничтожество и мусор, недостойный здесь быть.

— А вы двое за мной, — командует он Биасу и Дориану.

Первым проходит вперёд Дориан — зло и дёргано. Потом нехотя Биас.

Чувствую себя плохо, но следуя приказу, машинально плетусь за офицером.

В голове туман, тело почти не слушается, усталость накатывает свинцовой тяжестью, так что ноги едва не подкашиваются, голова кружится, а кожу морозит.

Полный упадок сил.

Только это никого не заботит.

Стрейн думает, что я опасна, но сейчас я просто хочу упасть на кровать и не двигаться. А вместо этого мне приходится плестись куда-то вглубь корпусов.

А ещё ноет плечо, ладони саднят. Каждый шаг, как подъём в гору, дыхание тяжелеет, а пелена перед глазами плотнее.

Я не помню, как переступила дверь изолятора с простой одеждой в руках и постельным бельём.

Дверь за мной захлопывается, отрезая от шумного мира, оставляя холодные серые стены и тишину.

Ну вот, я снова здесь на непонятный срок.

Одежду бросаю где-то, но она падает мимо стула рядом.

Заторможено откидываю одеяло я прямо в форме и обуви ложусь на твёрдую койку, хотя краем сознания понимаю, что нужно хотя бы разуться, умыться, обработать раны.

Смотрю в белый потолок. Сознание начинает путаться. Хочу приподняться и понять, где я. Но не хватает сил, и я падаю обратно и плотнее кутаюсь в одеяла пытаясь согреться.

Перед глазами яркие вспышки: красные мундиры тут и там, огонь и парящий в небе чёрный дракон, чьи глаза наполнены морозным холодом, которые превращают меня в кусок льда.

Дыхание становится медленным и глубоким, почти поверхностным, а потом веки сами собой тяжелеют и зарываются.

Рэммел Морстейн

Эта неделя — ад.

Ужин с Лебландами. Я смотрю на невесту. Аурелия. Она красивая, одела свое черное платье, мой любимый цвет. Говорила умные вещи, правильно сидела, смотрела, ела. Идеальная жена.

Но во мне пусто.

Аурелия её старшая сестра…

Полная противоположность: недисциплинированная, несобранная, упрямая там, где не нужно. Резкая.

И именно этим цепляет.

Чёрт.

Как я вообще в это влез?

Следующим этапом стала проверка комиссии, которая затягивалась обычно на неделю.

Я отвечаю, даю отчеты. А сам прокручиваю другое: как она улыбается, злится, смотрит.

Курсантка, которую я отчислил…

Но оставил в академии. И комиссии я сейчас даю ложные сведения…

Это выстрел себе в ногу.

Кто для меня Дирсти?

Отдушина?

Выход?

Кислород перед тем, как крышка захлопнется?

Или просто запрет, который тянет?

Правда простая — она не должна для меня ничего значить.

Зелёная. Неопытная. Курсантка.

Точка.

Но я уже всё испортил.

Привязался. Начал сравнивать. Просыпаюсь с мыслью о ней. Не о той, с кем у меня будущее.

Значит, что?

Значит надо отсечь.

Пока не поздно.

Самое правильное — вышвырнуть Дирсти.

Закрыть дверь.

И больше не открывать.

Снять шлюху на ночь. Заплатить — получить — забыть. Ни имени, ни взгляда, ни этого дрожащего подбородка.

Только Франческа, не только про секс.

Это про власть, которая внезапно стала моей слабостью.

Управлять её телом — искушение, но не иметь доступа к чувствам — пытка. Подчинять и не получать ответа — пропасть.

Мечусь словно в клетке. Дёргаюсь. Борюсь со своими долбанными инстинктами, всё из-за какой-то, приютской.

И этого хватает, чтобы я начал забывать, что мне нельзя. Про свои принципы и законы.

Франческа Дирсти.

Моя курсантка.

Звучит, как единственное решение. Которое я должен отменить.

— …Мне нужно выйти, — обрываю резко комиссию и поднимаюсь.

…Распахиваю дверь в туалетную комнату.

Вывернуло наизнанку.

Иммерсия неконтролируемо скачет, по рука и шеи. Проступает черными сгустками драконья кожа. Зрачки рассекают радужки.

Нельзя срываться. Не здесь.

И это в момент проверки. Чёрт.

…С грохотом толкаю дверь, выхожу.

— На сегодня всё, — бросаю куратору, который тут же меня встречает с кипой бумаг.

— Но собрание не окончено…

— Всё я сказал! — рявкаю.

Единственная, кто меня сейчас волнует — Франческа Дирсти.

С ней что-то не так.

* * *

Дверь мобиля открывается с тихим щелчком. Я выхожу. Холодный вечерний воздух бьёт в лицо.

Моего раннего возвращения никто не ждал.

Мобиль уходит за спину, огни фар скользят по фасаду академии и гаснут.

Я быстро поднимаюсь по ступеням, не замедляясь.

Двери в ректорскую распахиваются раньше, чем я к ним подхожу.

Дежурный офицер застывает, как вкопанный.

— Господин Морстейн…

Внутренности скручивает, смерзаются будто льдом.

Я останавливаюсь.

— Докладывай.

— Ничего внештатного, господин ректор.

Я протягиваю руку.

— Журнал.

Он медлит.

Я беру его сам и листаю до сегодняшнего дня.

— Ничего внештатного, кроме драки на тренировочной площадке, — добавляет он.

Читаю запись, сжимая челюсти, когда вижу знакомые имена: Дориан и Биас.

С этими всё ясно.

Хмурю брови и опускаю взгляд ниже и вижу фамилию.

Грудная клетка каменеет, а голова мгновенно становится тяжёлой. Короткий