Мадам Даника - М Кей Нуар

Ему не нужно говорить, чтобы я знал, что это Алессио, сменивший Данику. Я могу учуять его одеколон, во-первых, но в основном я знаю его форму, ощущение его члена внутри меня, толстого и теплого, идеального.

Алессио тихо смеется мне в ухо, входя в меня. — Поздравляю с браком, Дон Фера.

Я все еще пытаюсь привыкнуть к дискомфорту, когда он стаскивает меня с кровати, все еще внутри меня, удерживая обеими руками, пока кто-то другой натягивает презерватив на мой член. Я не знаю, кто, пока Алессио не выходит и не бросает меня на кровать. Как он может быть таким сильным?

Кто-то развязывает путы, связывающие мои запястья, только чтобы развести мои руки в стороны и прикрепить их к стойкам кровати, растянув меня на все четыре угла.

Сначала я думаю, что это Даника, но быстро понимаю, что это должна быть Адира, когда кто-то еще забирается на кровать со мной, чтобы массировать мой член в презервативе.

Крепко удерживая меня в своей руке, Адира направляет меня внутрь себя.

Бля! Она чувствуется потрясающе.

Я не могу двигаться, не могу ничего делать, кроме как просто лежать, пока Богиня Адира подпрыгивает на моем члене, будто скачет на коне через горы.

После этого момента становится трудно отслеживать, что происходит и когда.

Я теряю себя снова и снова.

В удовольствии.

В боли.

В чистом блаженстве, которое приходит от того, чтобы дать своим мозговым клеткам отдых.

Комната — это смесь стонов и кряхтений и бормотаний желания, у которых нет названия. Как бы я хотел стать свидетелем этого. Увидеть, как они все играют вместе. Но Даника расскажет мне каждую мельчайшую деталь позже.

Кто знает, сколько времени проходит?

Я слышу крики оргазма Даники много раз, но ни один из них не по моей вине.

Моя собственная сперма размазана по моему телу, по простыням, по полу, так как снова и снова они выжимают меня досуха до мучительной гиперстимуляции.

Все размыто.

Мои чувства перегружены; невозможно понять, где начинается один оргазм и заканчивается другой.

Я знаю, что заботливый хендджоб — Адира, она переставляет меня и инструктирует сосать ее полные груди, дроча мне быстрыми движениями.

Я знаю, что в какой-то момент Алессио кончил мне на живот с глубоким гортанным кряхтением.

Что Даника плюнула на мою дырочку, прежде чем снова погрузиться в мою задницу, мои колени прижаты к ушам...

Рани нигде нет, правда.

Пока кто-то не развязывает мои запястья и не тащит меня на пол за лодыжки.

Мои ноги не помнят, как выполнять свою работу, и я падаю на пол, согнувшись. Прежде чем я успеваю пошевелиться, мой член зажат под ногой туфли.

Вой боли разрывает мое тело. Какого черта?

— Достаточно удовольствия, я бы сказала. — Это Рани. Don mio.

— Прикончи его, — подбадривает Даника, звуча далеко.

Мгновением позже я чувствую неоспоримый укус трости на моей покрытой синяками заднице, и я кричу от агонии. Трость всегда причиняет такое разрушение. Мгновенно.

Все еще согнутый, я остаюсь на коленях на полу, пока Рани бьет меня снова и снова, пока я не понимаю, что кровоточу, теплая жидкость стекает по моим бедрам. Я хочу, чтобы она одновременно немедленно остановилась и никогда не останавливалась.

Это все, что мне нужно. Я чувствую себя свободным.

Несколько мгновений спустя Госпожа с тростью хватает меня за ошейник, притягивая на мои шатающимся колени.

Я иду туда, куда меня ведут, все еще с завязанными глазами, в темноте.

— Ну, ну, ну... — это все, что говорит Рани, постукивая тростью по моему твердому члену.

Я пытаюсь удержать равновесие, но все становится красным, а затем черным, как только трость касается моей чувствительной головки.

Боль мучительна!

Бля!

Истощенный, нервные окончания переполнены, я падаю на пол в луже крови и спермы, довольный.

Хватит.

Я больше не могу.

Боль жжет мое тело без признаков ослабления, заставляя меня кружиться, шататься, пока я отключаюсь на эндорфинах.

Наконец я прибегаю к стоп-слову, единственному слову, которое осталось в моем сознании.

Даника немедленно останавливает сцену, обнимая меня, когда ложится на пол рядом со мной. Мои уши щекочет, когда она гордо шепчет: — Какой красивый беспорядок.

Мир сияет цветами за моими закрытыми глазами. У меня нет слов, только быстрые короткие вздохи.

Блаженство. Чистое блаженство.

Глава двадцать восьмая

Последующий уход

(Даника)

Когда его дыхание наконец возвращается к своему обычному ритму, мы с Алессио помогаем Данте встать на ноги.

Несмотря на снятую повязку, глаза моего дорогого саба все еще плотно закрыты, отгораживаясь от мира.

— Ты справишься? — спрашивает обнаженный Шут, когда я подсовываю плечо под руку моего измученного мужа, чтобы он не упал.

— Да, я справлюсь. Вы, дети, веселитесь. Думаю, большому мальчику нужны обнимашки. — Я улыбаюсь, лаская щеку Данте.

Он просто кряхтит: — Я в порядке, — не поднимая взгляда, никого не убеждая.

Алессио цокает языком, качая головой на Данте, прежде чем дать мне указания к нашей комнате. Мне придется затащить большого мужчину наверх. Но, к счастью, его ноги, кажется, возвращают себе некоторую устойчивость; он теперь держит свой собственный вес.

— Думаю, я останусь здесь ненадолго... — Алессио бросает взгляд на Рани и Адиру, расслабляющихся на диване, части тел переплетаются, будто их ткут вместе.

— Пожалуйста. Останься, дорогой, — настаивает Адира, пока Рани кивает в знак согласия.

— Мы справимся, — повторяю я, целуя Алессио глубоко на прощание. — К тому же, был долгий день формальностей и неформальностей, и все, чего я хочу, — это иметь мужа только для себя.

— Справедливо. — Алессио тянется к Данте, нежно целуя его. — Fai il bravo, amore mio18. — Слишком поздно ночью, чтобы говорить Дону Фера «будь хорошим», если спросите меня, но я думаю, это мило, тем не менее.

После прощальных поцелуев Доминам на диване мы уходим, пробираясь через вечеринку, распространившуюся по всему дому, гости трахаются на всех доступных поверхностях, некоторые у стен.

Часть меня хотела бы остаться, чтобы я могла наблюдать, как Алессио и Домины исследуют свои потребности. Но честно говоря, мой бак тоже почти пуст. Это был безумно долгий день.

А пока время последующего ухода — ради Данте так же, как и ради меня.

Дон в вопросе всегда думает, что может выдержать больше, но его побитое и сломанное тело говорит об обратном.

После долгого пыхтения и кряхтения на лестнице мы наконец находим нашу комнату среди закрытых дверей, из которых доносятся симфонии удовольствия, когда другие