Мадам Даника - М Кей Нуар

Но пока, в этот момент, у нас есть паста, и мы друг у друга, и избалованная собака, которая считает себя человеком.

Один день за раз.

Глава тридцатая

Тайны

(Даника)

Если бы Данте не проявлял непривычное нетерпение в ожидании моего общества, я могла бы проспать еще как минимум три часа. Прошло две недели с нашей вегасской свадьбы, а мы не приблизились к решению нашей проблемы с портами.

Нехотя я открываю глаза, щурясь от света, просачивающегося сквозь полузашторенные гардины. Он кружил сегодня утром, проверяя меня каждые полчаса, будто я могу исчезнуть, если он не будет проверять. Это обычно мой первый сигнал, что у него что-то на уме.

— Доброе утро, moglie mia. — Данте целует меня в полную бодрость, и я ухмыляюсь, несмотря на желание все еще спать. Часы на тумбочке ясно дают понять, что мы уже далеко за пределами «утра», но Данте всегда скажет мне «доброе утро», независимо от того, в какое время я просыпаюсь.

— Чего ты хочешь? — рычу я на него, притворяясь злой. Но я знаю этот взгляд в его глазах — он что-то задумал. То, как он осторожно смотрит на меня, легкое напряжение в плечах, которого не было прошлой ночью.

— У нас есть работа, — просто говорит он, целуя меня в нос. Но его руки задерживаются на мгновение дольше, его прикосновение более намеренное, чем обычно. Почти как будто он пытается запомнить меня.

Я не могу не улыбнуться, беря его лицо в свои руки. — Эй, детка.

— Хм, я никогда не устану от того, что ты так меня называешь, — говорит мне Данте, осыпая меня ласками. Сегодня утром в его прикосновениях появилась новая нежность, что-то почти благоговейное в том, как его пальцы прослеживают каждый изгиб. Словно он укрепляется для чего-то.

Когда его пальцы достигают моей поясницы, я вздрагиваю, как всегда. Это непроизвольная реакция, которую я никогда не могла контролировать, даже спустя все эти годы вместе. Его рука замирает, и атмосфера в комнате меняется. Вот тогда я понимаю.

Сегодня тот день, когда он наконец надавит.

Он касался моих шрамов и раньше, конечно, — случайно сначала, затем осторожно, с опаской, по мере роста наших отношений. Но он всегда уважал мое молчание, мои тонкие отступления, когда его пальцы касались этих приподнятых линий. Даже в наши самые интимные моменты, когда его руки наносили на карту каждый дюйм моего тела, он обходил эти поврежденные территории с благоговейной осторожностью.

Четыре года отводил взгляд, когда я поворачивалась к нему спиной во время переодевания. Четыре года вопросов, застрявших за его зубами, любопытства, проглоченного с молчаливым пониманием. Четыре года наблюдения, как мое лицо напрягается всякий раз, когда кто-то упоминает детство или семью.

Он колеблется, ища мой взгляд, прежде чем задать вопрос, которого я избегала все время, что мы знакомы.

— Эти отметины... — Пальцы Данте прослеживают приподнятые линии на моей спине, его прикосновение к рубцовой ткани невесомое. Матрас прогибается, когда он придвигается ближе, его грудь теплая на моей коже. — Скажи мне, Донна Фера, кто сделал это с тобой? Теперь ты моя жена; я хочу знать, кто причинил тебе боль.

В его голосе звучит тихое отчаяние, которого я никогда раньше не слышала. Не просто любопытство, а необходимость — будто он не может двигаться дальше без этой части меня. Будто что-то внутри него нуждается в том, чтобы знать, кого ненавидеть за то, что он пометил его Королеву.

Вопрос пронзает мой постсонный туман, как ледяной осколок. Шелковые простыни внезапно кажутся грубыми на моей коже, комната слишком теплая, но в то же время ледяная. Мое горло сжимается, когда воспоминания, которые я годами хоронила, пробиваются на поверхность.

Я вздыхаю.

Неужели это оно? Пришло время?

Я не хочу продолжать жить в страхе перед этим вопросом...

Не от собственного мужа.

— Обещай, что не причинишь им вреда. — Слова срываются едва слышным шепотом.

Я ведь на самом деле не собираюсь ему рассказывать?

Но я думаю, что да...

Какой смысл хранить секреты от Данте? Он уже знает все остальное — мои самые темные желания, мои величайшие страхи, мои жестокие импульсы. Он видел меня в худшем состоянии и любил меня все равно. Это последняя стена между нами, последняя дверь, которую я держала запертой.

Можно и выложить все.

Я поворачиваюсь, чтобы встретить взгляд Данте, вглядываясь в эти изумрудные глаза в поисках пощады, которую, как я знаю, не найду. В тусклом свете спальни черты моего мужа окутаны тенью, но я вижу, как напряжены мышцы его челюсти.

— Скажи мне. — Его голос изменился — больше не мой нежный сабмиссив, а Дон Данте Фера, мужчина, от которого трепещут взрослые мужчины. Его тело становится жестким рядом со мной, мышцы сжимаются, как у хищника, готового напасть. Перемена в нем ощутима, электрическая.

— Данте, пожалуйста, пообещай мне. — Я ненавижу, как мой голос дрожит, как я звучу уязвимо.

— Я не могу. — Три простых слова, произнесенных с весом смертного приговора.

Тишина между нами кажется настолько густой, что ее можно резать ножом.

Я закрываю глаза, делая дрожащий вдох. Мое сердце колотится так сильно, что я гадаю, слышит ли он его. Этот момент кажется в сотню раз страшнее, чем противостояние русской мафии...

— Это были мои братья. — Слова, которые я так долго сдерживала, на вкус как пепел во рту. — Это было давно, — быстро добавляю я, будто это может искупить их грехи.

Кулаки Данте сжимаются рядом со мной, костяшки белеют на загорелой коже. Температура в комнате, кажется, падает на десять градусов, когда ярость исходит от него волнами. Я чувствую напряжение, вибрирующее через его тело там, где оно касается моего.

— Продолжай. — Слова произносятся сквозь стиснутые зубы.

Я откидываюсь на его грудь, нуждаясь в его тепле, даже боясь его реакции. Мои пальцы работают над тем, чтобы разжать его, переплетаясь с его пальцами. Его пульс бьется о мою ладонь, пока я говорю.

— Мне было девять. Им было почти семнадцать...

Воспоминание извивается, как змея. Сколько лет прошло с тех пор, как я говорила об этом? В последний раз меня назвали лгуньей. Сказали, что я ищу внимания. Обвинили меня в собственных мучениях. Даже сейчас, десятилетия спустя, их голоса эхом звучат в моей голове, насмешливые и жестокие.

— Мои родители были очень строгими... — Мой голос звучит отстраненно, глухо. — Вечно работали, вечно отсутствовали. Воспитывать детей дорого, знаешь, особенно когда