Грехи Флоренции - Ада Нэрис

биться сердце. "Я предлагаю вам вкусить то, что достойно лишь королей и... очень особых женщин." Он сделал шаг вперед, и внезапно его пальцы нашли застежку ее бархатной накидки.

Бьянка замерла. В подвале стало так тихо, что она слышала, как потрескивают факелы и как ее собственное сердце готово вырваться из груди.

"Первый урок," - прошептал Лоренцо, медленно расстегивая серебряную пряжку. Его пальцы намеренно задевали кожу на ее шее при каждом движении. - "Настоящее вино познается не только языком, но и... кожей."

Теплая накидка соскользнула на каменный пол с едва слышным шорохом. Воздух погреба, прохладный и влажный, словно живое существо, обнял ее обнаженные плечи. Бьянка непроизвольно вздрогнула.

"Холодно?" - его губы прикоснулись к той особой впадинке у основания шеи, о которой, казалось, не должен знать никто, кроме нее самой.

"Нет," - солгала Бьянка, закрывая глаза. На самом деле она чувствовала миллион иголочек по всей коже - от его дыхания, смешанного с ароматом хереса, от прикосновения пальцев, от самого осознания того, где они находятся и что происходит.

Лоренцо начал свое медленное путешествие по ее телу:

Ключицы - его язык вырисовал хрупкую кость, оставляя влажный след, который тут же охлаждался в подвальном воздухе. "Здесь," - прошептал он, - "самое тонкое место. Как стекло венецианского бокала."

Плечи - его зубы слегка сжали кожу, оставляя розоватые отметины, которые исчезали почти мгновенно. "А здесь," - его голос стал глубже, - "начинается терруар. Как у хорошего винограда."

Локтевой сгиб - его губы нашли место, где пульс бился так, будто хотел вырваться наружу. "И здесь," - он прижался ухом к ее коже, - "я слышу, как бурлит молодое вино."

"Ты дрожишь," - заметил Лоренцо, его пальцы уже на шнуровке корсажа, но не спешащие развязывать.

"Не от страха," - призналась Бьянка, впервые за долгие месяцы чувствуя себя не тенью в траурных одеждах, а живой женщиной. Ее руки сами потянулись к его волосам, впервые за вечер проявляя инициативу.

Лоренцо улыбнулся той улыбкой, от которой у нее перехватило дыхание, и наклонился, чтобы развязать шнуровку зубами.

"Этот корсет... слишком тугой," - пробормотал он, его губы двигались по шелковым шнуркам, а дыхание обжигало кожу через тонкую ткань.

"Мой муж... считал, что женщина должна... быть стянута... как бочонок с хорошим вином," - она едва могла говорить, пока его зубы перебирали петли, а язык иногда скользил по обнажающейся коже.

Лоренцо рассмеялся, и вибрация от его смеха прошла по всему ее телу, как электрический разряд. "Твой муж был дурак. Вино должно дышать. И женщина тоже."

Последняя петля развязалась с едва слышным шелковым шорохом. Корсет упал на пол, освобождая грудь, стянутую лишь тонкой льняной рубашкой, которая внезапно показалась Бьянке непозволительно прозрачной.

Где-то наверху пробили часы - полночь. Но здесь, в подземелье, среди бочек с вином, которым было старше ее самой, время словно остановилось.

Лоренцо взял со стола массивную серебряную чашу, украшенную гербами Испании и Медичи. "Карл V пил из этой чаши на приеме в Барселоне," - он наполнил ее темно-янтарным хересом до краев. - "Но сегодня она для тебя."

Бьянка сделала глоток, чувствуя, как крепкий херес обжигает горло, и вдруг его губы захватили ее, выпивая вино прямо из ее рта. Сладковато-терпкий вкус смешался с чем-то более острым - вкусом желания, которое она больше не могла отрицать.

"Урок первый," - прошептал он, отрываясь, его руки уже скользили под тонкой рубашкой. - "Настоящее вино... пьют с кожи."

И прежде чем она успела ответить, его рот снова нашел ее, но на этот раз не для поцелуя. Его губы опустились ниже, оставляя влажный след на груди, прямо над бешено колотящимся сердцем.

Лоренцо отступил на шаг, его глаза в полумраке погреба казались почти черными. Он медленно снял дублет, обнажая торс, покрытый тонким слоем пота, блестящего в свете факелов.

— Тело — это карта, — начал он, беря ее руку и прижимая ладонь к своей груди. — И чтобы прочитать ее, нужно знать язык прикосновений.

Его кожа под ее пальцами была горячей, почти обжигающей. Бьянка почувствовала, как под ладонью учащенно бьется его сердце — ровно, но глухо, как далекие удары молота по наковальне.

— Здесь, — он провел ее пальцами вдоль ключицы, — нервы тоньше. Легкое прикосновение здесь — как капля вина на язык. Оно пробуждает, но не насыщает.

Его рука скользнула ниже, ведя ее ладонь по грудным мышцам, к соскам, уже твердым от холода подвала или от чего-то еще.

— А здесь, — его голос стал глубже, — надо надавливать сильнее. Как когда ты разминаешь виноград перед брожением.

Бьянка попыталась отвести руку, но он удержал ее, заставляя повторить движение самостоятельно.

— Нет, не так, — он поправил угол ее пальцев, его дыхание стало прерывистым. — Ты должна чувствовать, а не бояться.

Она попробовала снова, на этот раз увереннее. Лоренцо замер, его веки дрогнули, когда ее ноготь случайно задел сосок.

— Видишь? — он ухмыльнулся. — Ты учишься быстро.

Но когда он попытался заставить ее опустить руку ниже, к линии живота, Бьянка резко отпрянула.

— Я... я не могу, — ее голос дрожал.

— Почему?

— Потому что это неправильно! — она скрестила руки на груди, чувствуя, как пылают щеки. — Я вдова. Я не должна... хотеть этого.

Лоренцо замер, затем медленно шагнул вперед, заставляя ее отступать, пока ее спина не уперлась в холодную каменную стену.

— Ты дрожишь, — прошептал он, его руки уперлись в стену по бокам от ее головы. — Но не от холода.

Бьянка закрыла глаза, чувствуя, как его тело излучает тепло, как его дыхание смешивается с ее дыханием.

— Посмотри на меня, — приказал он.

Когда она открыла глаза, его лицо было так близко, что она могла разглядеть золотые искорки в темных зрачках.

— Ты создана для этого, — его губы едва коснулись ее уха. — Для страсти. Для удовольствия. Не хорони себя заживо ради призраков прошлого.

Его рука скользнула между их тел, нашел ее ладонь и снова прижал к своей груди.

— Чувствуешь? Это не грех. Это жизнь.

И прежде чем она успела ответить, его губы захватили ее в поцелуй, глубокий и влажный, лишающий остатков сопротивления. Его язык скользнул между ее губ, и Бьянка поняла — она проиграла эту битву.

Но впервые за долгие месяцы ей было все равно.

Глухой стук сапог по каменным ступеням разорвал