Замочная скважина - Джиджи Стикс

— Твоя комната, — произносит она, вставляя ключ в замок с лязгом. — Завтрак ровно в семь. Не опаздывай.

Дверь распахивается, и я вижу пространство, которое одновременно кажется и кельей, и узилищем, и неожиданным убежищем. Лунный свет струится сквозь французские двери, ложась на пол из темного дерева серебристыми дорожками. В центре стоит огромная кровать с высокими, резными колоннами, которые тянутся к потолку, как костлявые пальцы, готовые схватить балдахин. Вся комната аскетична, если не считать тяжёлых бархатных портьер у кровати и тех самых стеклянных дверей.

Миссис Фэйрфакс отступает, давая мне войти. «В шкафу есть всё необходимое».

Я переступаю порог, и плечи мои на мгновение бессильно опускаются — сброшенное бремя паники. После недели, когда каждый встречный взгляд казался взглядом полицейского, а каждый звук — шагами преследования, я жажду только одного: остаться наедине с этой тишиной и дать дрожащим рукам наконец успокоиться. Я никогда не думала, что в двадцать пять лет моя жизнь превратится в такое вонючее, безнадёжное месиво, но прятаться в глуши, притворяясь нянькой, всё же лучше, чем альтернатива — холодные решётки и яркий свет допросной лампы.

— Берлингтон? — её голос заставляет меня вздрогнуть.

Я оборачиваюсь. Она все ещё стоит в дверях, заполняя собой проём, и смотрит на меня. Её взгляд, тяжелый и неотрывный, сканирует меня сверху вниз с такой интенсивностью, что я буквально чувствую, как под ним цепенеет кожа. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Дыхание замирает. Я жду, внутренне съёживаясь, ожидая того же допроса, что устроил шофёр.

— Да? — наконец выдавливаю я.

— Добро пожаловать в поместье Рочестер. — Клянусь, под той маской скользнула улыбка — холодная, беззубая гримаса удовлетворения. И прежде чем я могу что-то ответить, дверь с глухим, окончательным стуком захлопывается за её спиной.

Выпустив воздух, которым не могла дышать, я поворачиваю ключ в замке. Звук щелчка кажется неестественно громким.

Первым делом я проверяю французские двери. Они должны открываться — мне отчаянно нужен глоток воздуха, не отравленного запахом лекарств, полироли и скрытого тления. Я поворачиваю ручку и выхожу на небольшой каменный балкон. Ночной воздух, прохладный и влажный, обнимает мою разгорячённую кожу. Дождь прекратился, и мир внизу, омытый, блестит в серебристом свете луны, пробивающейся сквозь разорванные облака. Прямо подо мной раскинулись сады — слишком идеальные, слишком геометричные, с подстриженными до безумия живыми изгородями и дорожками, которые ведут в тупики или теряются в темноте. Это похоже на декорацию, на слишком правильную, безжизненную картину, а я — на актрису, забредшую на съёмочную площадку и забывшую, где здесь правда.

От холода у меня болезненно твердеют соски, и по коже бегут мурашки. Я опираюсь ладонями о холодный камень парапета, снова и снова проклиная Джила в уме — за то, что заманил, за то, что подставил, за то, что превратил в убийцу, а потом бросил, как использованную тряпку.

Мать говорила, что Бог проклял женщин за их похоть — за то, что желают мужчин, которые в итоге растаптывают их в грязь. Это было наказание Евы, вкусившей запретный плод и заставившей вкусить Адама. Когда они с отцом выдали меня за брата Мэтью, моя вера в священные тексты дала первую трещину. Не было в том раздражительном старике, от которого разило конской мочой и тлением, ничего запретного или соблазнительного.

Я считала её полной дурой, пока не встретила Джила.

Он был другим. Не похожим на богатых стариков из сигарных баров, не похожим на туповатых ухажёров, с которыми я крутила романы, чтобы оплатить аренду. Он был красив, обаятелен, внимателен, с телом греческого бога. Даже если всё между нами длилось не дольше месяца, он казался самым сильным, самым добрым, самым щедрым мужчиной из всех, кого я встречала. Пока не исчез. Пока не оказался тем же ублюдком, просто в более привлекательной упаковке.

К чёрту его. И к чёрту его босса.

Дрожа уже не от эмоций, а от пронизывающего холода, я возвращаюсь в комнату и направляюсь к большому дубовому шкафу. Внутри, одиноко висящее на вешалке, ждёт чёрное платье — отглаженное, без единой складки, будто его только что приготовили для меня. На полке ниже аккуратными стопками сложены белые фартуки, простые хлопковые ночнушки и упакованное в целлофан бельё. Реклама на Facebook не лгала. Здесь действительно есть всё необходимое.

Я снимаю платье. Ткань грубая и холодная. Примерив мысленно, понимаю — в талии и бёдрах сядет, но никогда не сомкнётся на моей груди. Спасает лишь длинный ряд пуговиц спереди. Можно носить расстегнутым. Беглянкам не до моды.

Со вздохом, больше похожим на стон, я исследую смежную ванную. Стены выложены белой, слепящей плиткой «под метро», которая в лунном свете создаёт причудливые, искажённые узоры. Я щёлкаю выключателем. Лампочка мигает, на мгновение озаряя всё ослепительной вспышкой, прежде чем загореться ровным, болезненным светом. Похоже, электричество здесь не обновляли с тех пор, как хозяин особняка впервые приручил молнию.

Я открываю кран в душе. Трубы где-то в стенах стонут и хрипят, и сначала из лейки хлещет ржавая, коричневая вода. Я морщусь, размышляя, не помыться ли мне бутилированной, но через минуту струя становится прозрачной и ледяной. В нише стоят одинаковые бутылки с гелем и шампунем, без опознавательных знаков. Рядом лежит новая бритва и свернутое валиком полотенце.

Я стягиваю с себя мокрую, отяжелевшую одежду. Пальцы дрожат не только от холода. Теперь, в тишине и относительной безопасности, адреналиновый допинг заканчивается, и на меня обрушивается усталость — тяжёлая, тошнотворная волна. Меня трясёт. Я хватаюсь за холодный край ванны, чтобы не упасть. Я в безопасности. В безопасности от семьи, от бандитов Джила, от копов. Я встаю под ледяные струи, позволяя им бить по затылку и плечам, пока кожа не покраснеет и не заболит. Я тру себя мочалкой так ожесточённо, словно пытаюсь счистить не просто грязь и пот, а саму память о последней неделе, о том, что привело меня в это жуткое место на краю света.

Запах лаванды, навязчивый и удушливый, заполняет лёгкие, насильственно расслабляя мышцы. Плечи наконец опускаются.

— Слава богу, — выдыхаю я шёпотом, в котором слышится неприличная, животная радость. — Мне это сошло с рук. Я убила человека, и мне это сошло с рук.

И в этот момент в воздухе раздаётся скрип.

Я замираю. Это просто дом «оседает»? Или шаги? Я задерживаю дыхание,