Кузнец в юбке. Книга 1 - Виктория Крафт

Будто я стояла у горна и держала в руках раскалённую заготовку. — Ну всё, — сказал Кузьма. — Пора. Давай, Вер. Не подведи. Устрой им там веселье. Чтоб искры летели. — Постой, — говорю. — А как ту девушку звали? В чьём теле я очнусь? — Берта. Дочь кузнеца Гуннара. Отец месяц назад помер. Кузню отобрал староста. Сама Берта умерла этой ночью — не выдержало сердце. Так что тело свободно. И ты в нём будешь хозяйкой. — Берта, — повторила я. — Ладно. Пусть Берта. — Ну, бывай, Вера Афанасьевна. — Он подмигнул. — И помни: клыки — это не недостаток. Это изюминка. — Я тебе покажу изюминку, — начала я, но свет вокруг уже сгущался, и голос Кузьмы затихал, и всё уплывало... А потом — резкая боль в груди. И тьма. И холод. Я открыла глаза. Потолок был низкий, бревенчатый, закопчённый. Пахло гарью, запустением и почему-то прокисшим молоком. Я лежала на жёсткой кровати, укрытая каким-то тряпьём. Тело было чужое, но я его уже чувствовала — сильное, молодое, здоровое. Сердце билось ровно и мощно. Руки... Я подняла руки к лицу.Они были зелёные. Я зажмурилась. Открыла снова. Зелёные. Не бледно-зелёные, не салатовые, а такой глубокий, насыщенный зелёный, как крапива в июне. Я пошевелила пальцами — работают. Кожа чуть шершавая, но тёплая, живая. — Кузьмич... — прошептала я. — Ну Кузьмич... Я села на кровати. Огляделась. Рядом, на тумбочке, стоял кувшин с водой. Я заглянула в него — поверхность воды сработала как зеркало. И оттуда на меня уставилось лицо. Молодое. Скуластое. Глаза большие, жёлтые, с вертикальным зрачком, как у кошки. Нос прямой, с горбинкой. Губы полные. А из-под верхней губы торчали два нижних клыка. Небольшие, но заметные. Я провела по ним языком — острые. Во рту помещаются, жевать не мешают, но вид придают тот ещё. Уши и правда были чуть заострённые — Кузьмич не соврал. Я посидела минуту молча. Потом глубоко вздохнула. И сказала вслух, глядя в закопчённый потолок: — Кузьмич, ты у меня допрыгаешься. Я тебе такое шоу устрою, что ты сам позеленеешь. Дай только срок. Где-то далеко-далеко, за гранью миров, бог Кузнецов хохотнул и поудобнее устроился наблюдать за своим новым любимым спектаклем. А я встала с кровати и пошла искать одёжу. Потому что какой бы ты ни была — зелёной, жёлтой, в крапинку, — а встречать новую жизнь надо одетой. Особенно если эта жизнь начинается в мире, где баба в кузне — преступление, а ты — баба с клыками и ростом под два метра. Впереди было много дел. Нужно было отстоять кузню. Нужно было понять, что это за мир. Нужно было найти тех, кто убил отца Берты. Нужно было выжить. Но это всё — завтра. А сегодня я просто сидела у окна, смотрела на чужое небо и привыкала к новому телу. Зелёному. С клыками. Молодому и сильному. «Ничего, — думала я. — Прорвёмся. Не с такими справлялись». И где-то в глубине души, в том месте, где живёт азарт и кузнечный жар, уже разгорался огонь. Огонь новой жизни. Новых приключений. Новой битвы. Я улыбнулась — и клыки блеснули в лунном свете. — Ну держитесь, — сказала я неизвестно кому. — Вера Афанасьевна пришла.

Глава. 2. Чужая память.

Я не спала до рассвета. Сидела у окна, смотрела, как медленно светлеет небо над деревней, и слушала чужую память. Она не обрушилась сразу, не накрыла волной. Она просачивалась по капле: запах, обрывок лица, вкус слова, движение руки. И я не мешала. Я знала: чтобы жить дальше, надо понять, кем была эта девушка. Берта. Её отец, Гуннар, пришёл в эти края один, с маленькой дочкой на руках и с молотом за спиной. Он был человек, но человек с примесью — в роду у него то ли дварфы затесались, то ли ещё кто, потому что росту он был невеликого, зато в плечах — косая сажень, и руки такие, что гвозди пальцами гнул. В деревне его не сразу приняли. Чужак всегда чужак. Но кузнец в деревне — это не просто ремесленник. Это сердце. Без кузнеца ни плуга, ни подковы, ни гвоздя для гроба. И Гуннару выделили участок на отшибе, у леса. Он своими руками поставил кузню — добротную, на каменном фундаменте, с горном, который не гас даже в лютую зиму. Мать Берты он привёз откуда-то издалека. Она была орчанка. Не чистокровная — полукровка, но орчьей крови в ней хватало, чтобы родиться зелёной, клыкастой, с жёлтыми глазами и силой, которой позавидовал бы иной мужик. Как они встретились, Берта не знала — отец не рассказывал. Он вообще не любил говорить о прошлом. Но мать помнила смутно: большая, тёплая, пахнущая травами и дымом. Она умерла, когда Берте было три года. Роды. Ребёнок тоже не выжил. Гуннар остался один с дочкой. Он поднимал её сам. И ночами не спал, и кашу варил, и косу заплетал, и первые слова учил. Берта росла крупной — орчья кровь брала своё. Уже к десяти годам она была выше иных взрослых мужиков. Но отец никогда не давал её в обиду. И главное — он никогда не стыдился её. Когда деревенские мальчишки дразнили её «зелёной» и «клыкастой», он выходил из кузни, брал молот и говорил спокойно: «Ещё раз услышу — буду говорить с вашими родителями. А потом с вами». Молот при этом он держал так, что желающих продолжать не находилось. Но в кузню он её не пускал. Наотрез. — Не женское это дело, Берта, — говорил он. — Железо любит мужскую руку. Жар любит мужской глаз. Ты лучше по дому. Готовка, уборка, огород. Это твоё. И она слушалась. Она была послушной дочерью. Готовила еду, стирала, обихаживала дом, копалась в огороде, доила козу. Она выросла хозяйственной и домовитой, несмотря на клыки и рост. В деревне к ней привыкли. За глаза, конечно, всё равно звали «зелёной Бертой» или «орчихой», но в лицо — уважали. Потому что, во-первых, боялись Гуннара и его молота. А во-вторых, Берта никогда никому не сделала зла. Она была добрая. Может быть, слишком добрая для этого мира. Два года назад в деревню пришла эпидемия. Что это была за хворь — никто не понял. Люди начинали кашлять кровью, гореть в лихорадке и таяли за несколько дней. Гуннар пытался лечить травами, которые