Кузнец в юбке. Книга 1 - Виктория Крафт

собирала Берта, но травы не помогали. Умер мельник. Умерла его жена. Умерли трое детей пекаря. Умер староста — прежний, хороший мужик, который когда-то выделил Гуннару участок. Деревня опустела наполовину. Люди боялись выходить из домов. Перестали ездить на ярмарку. Перестали сеять. А потом заболел Гуннар.Берта выхаживала его как могла. Не спала ночами. Поила отварами. Молилась всем богам — и светлым, и тёмным, и тем, о которых даже не слышала. Но эпидемия не щадила никого. Он сгорел за пять дней. Сильный, кряжистый мужик, который когда-то гнул пальцами гвозди, превратился в тень. Он умер на руках у дочери, и последними его словами были: «Береги кузню. Не отдавай». Берта осталась одна. Ей было девятнадцать. Огромная, зелёная, клыкастая девка, которая ничего не умела, кроме как готовить, стирать и копаться в огороде. Потому что отец не научил её ковать. Не разрешал. «Не женское это дело». И теперь кузня стояла холодная, а Берта смотрела на неё и не знала, что делать. Новый староста, Ольгерд, которого выбрали после эпидемии, потому что больше никто не хотел браться за эту должность, пришёл на третий день после похорон. Он был из местных, сын бывшего старосты, но характером пошёл не в отца. Отец был мужик справедливый, а сын — крыса. Мелкий, суетливый, с бегающими глазками. Он пришёл с двумя своими амбалами-сыновьями и с бумагой, в которой было написано, что кузня отходит общине. — По закону и обычаю, — сказал он, пряча глаза, — женщина не может держать кузню. — Но это кузня моего отца, — сказала Берта. — Он построил её своими руками. — Твой отец мёртв, — ответил Ольгерд. — А ты — баба. И не просто баба, а полуорчанка. Ты вообще должна радоваться, что тебе разрешают остаться в деревне. Мы выделим тебе домик. Вон, на краю, где раньше жила знахарка. А кузня отойдёт общине. Берта пыталась спорить. Но что она могла? Она не умела ковать. Не умела доказывать. Не умела драться — отец её и этому не учил, оберегал. Она умела только плакать. И она плакала, стоя у дверей кузни, пока сыновья старосты заколачивали двери досками и вешали сургучную печать. Домик, который ей выделили, был не домом, а развалюхой. Знахарка умерла во время эпидемии одной из первых, и дом стоял пустой больше года. Крыша текла. Пол прогнил. Печь дымила. Берта перетащила туда отцовы вещи, что успела забрать: одежду, инструменты, миски, кружки. Всё остальное Ольгерд объявил «имуществом общины». Она прожила одна месяц. Месяц тишины. Месяц голода. Месяц отчаяния. Есть было почти нечего. Коза, которую держал Гуннар, сдохла ещё во время эпидемии. Огород зарос сорняками. Деньги, что были у отца, Ольгерд «конфисковал» — якобы в уплату долгов перед общиной, хотя никаких долгов не было. Берта продала отцов сапоги, чтобы купить муки. Потом — его зимний плащ. Потом — мамино ожерелье, единственную память о матери. Деревенские помогали кто чем мог — тётка Марта приносила молоко, Ганс-плотник починил крышу, — но постоянно кормить огромную девку никто не мог. Да и не хотел связываться со старостой. Берта пыталась наняться в работницы. Но кому нужна зелёная орчанка, которая к тому же ещё и дочь кузнеца? Ольгерд распустил слух, что кузнец Гуннар водился с тёмными силами, что его болезнь была проклятием за какие-то старые грехи, и что Берта унаследовала это проклятие. Люди шептались. Отводили глаза. Никто не хотел нанимать проклятую. Она худела. Слабла. Перестала выходить из дома. Лежала в тёмной хате и смотрела в потолок, а по щекам текли слёзы. И однажды ночью её сердце не выдержало. Тихо, без крика, без боли. Просто остановилось. А через несколько часов в это тело вошла я. Вот такую историю рассказывала мне чужая память, пока я сидела у окна и смотрела на рассвет над деревней Дубки. У меня сжимались кулаки. Не только от жалости к Берте — хотя и от жалости тоже. От злости. От холодной, кузнечной злости на несправедливость. Девчонку затравили. Просто затравили. Потому что она была не такая, как все. Потому что она была зелёная. Потому что она была дочерью кузнеца. Потому что она была одна.И ещё я злилась на Гуннара. Хороший мужик, добрый, работящий. Но зачем он запрещал дочери ковать? Зачем оберегал от того, что могло бы её спасти? «Не женское это дело». Тьфу. Сколько таких «не женских дел» я переделала за свою жизнь! И ничего — руки не отсохли, голова не треснула. Если бы он научил Берту работать с железом, она бы сейчас была жива. Она бы отстояла кузню. Она бы прокормила себя. Но он оставил её безоружной. Из любви. Из заботы. А получилось — обрёк. Я встала. Потянулась. Тело было мощное, молодое, полное сил. Несмотря на месяц голода и запустения, оно ещё держалось. Орчья кровь — живучая кровь. Я чувствовала, как внутри гудит сила, которую я пока не понимала до конца. Кузнечная магия, обещанная Кузьмичом, ещё не проснулась, но уже ворочалась где-то глубоко, как зверь в берлоге. И бытовая магия тоже была здесь — я это поняла, когда машинально провела рукой над остывшим очагом, и он вдруг слабо замерцал, будто я разбудила спящий уголёк. Я подошла к двери. Открыла. Вдохнула утренний воздух. Пахло осенью, прелой листвой и дымом. Деревня просыпалась: где-то мычала корова, где-то скрипел колодезный журавль. И в сотне шагов от моего дома стояла кузня. С заколоченными дверьми. С сургучной печатью. Холодная. Мёртвая. Но она ждала. Я это чувствовала. Металл внутри неё ждал. Горн ждал. Наковальня ждала. — Ничего, Берта, — сказала я вслух. — Я тебя в обиду не дам. И кузню твою не отдам. Ты не умела ковать — я умею. Ты не умела драться — я умею. Ты была добрая и послушная — а я злая и упрямая. Посмотрим, кто кого. Я заплела волосы (машинально отметила, что они рыжие, густые, до пояса — единственное, что досталось Берте не от орков, а от какой-то рыжей прабабки), натянула отцовскую рубаху, подвернула рукава и вышла во двор. Мне нужен был молот. И мне нужна была кузня. Староста Ольгерд ещё не знал, с кем он связался. Но он узнает. Очень скоро узнает. Я обернулась к двери хаты и увидела на косяке вырезанные отцовской рукой буквы. «Гуннар и Берта. Дубки. Год 1272 от Основания». Я провела по ним пальцами и кивнула — не то им, не то