Король-охотник - Джаггер Коул

Я напрягаюсь.

Это звук реактивного двигателя. Это звук самолета, набирающего мощность, готового взлететь.

Это звук того, что я вот-вот полностью исчезну.

Я снова кричу, не обращая внимания на его последнее предупреждение, и начинаю брыкаться и пинаться. Но на этот раз он снова готов к этому, и его сильные руки крепко прижимают меня к его телу, пока он поднимается по трапу и ныряет в самолет. Я все еще брыкаюсь и кричу истошным голосом, пока борюсь со своим похитителем.

Слова вроде «работорговля» или «секс-рабство» взрываются в моем сознании, сотрясая меня до глубины души, пока я борюсь и царапаюсь изо всех сил. Мне удается нанести несколько ударов, но это бесполезно. Прежде чем я успеваю среагировать, он скидывает меня с плеча, вталкивает в мягкое кресло и снова и снова обматывает веревкой вокруг моего тела.

Я брыкаюсь и извиваюсь, но веревка тугая, обернутая вокруг моего живота, верхней части груди и обеих рук. Другая петля обматывает мои щиколотки, связывая их вместе и привязывая к креслу, в котором я сижу.

Я слышу, как он садится рядом со мной и пристегивает ремень безопасности. Слезы, которые я отчаянно пыталась сдержать, начинают наворачиваться на глаза, просачиваясь в ткань, повязанную вокруг них. Самолет начинает двигаться, и рыдание застревает в горле.

Двигатели завывают, когда самолет устремляется вперед. Я чувствую, как он начинает подниматься, взмывая в воздух, а лязгающий звук убирающихся шасси заставляет меня вздрагивать.

Время ускользает. Это бессмысленно, потому что у меня нет возможности его отслеживать. А мой похититель молчит — молчит до такой степени, что мне интересно, остался ли он вообще в самолете, когда тот взлетел. Может быть, его задачей было просто стрельбой проложить путь в мой дом, чтобы похитить меня, а теперь меня отправляют к тому, кто продаст мое тело другому монстру.

Это добивает меня. Я пыталась держаться и не терять контроль. Но ужасные образы сценария, где меня порабощают и насилуют или что-то в этом роде, слишком невыносимы. Меня начинает трясти, я задыхаюсь от рыданий, а слезы текут свободно.

Внезапно что-то касается моей руки. Я вздрагиваю, подскакивая, когда чувствую, как пальцы тянут кляп изо рта. Мне не нужно гадать, кто это. Я узнаю тот же лесной, мужественный запах.

Значит, он все-таки остался в самолете.

Мужчина вынимает кляп из моих губ, и я дрожу, чувствуя жар его тела, когда он наклоняется близко.

— Если закричишь, он вернется на место на остаток нашего путешествия. Кивни, если понимаешь.

Я киваю недвижимо.

— Хорошая девочка.

Я сглатываю.

— Вот. Выпей это.

Я вздрагиваю, когда пластиковая соломинка пляшет у моих губ. Я плотно сжимаю их, откидываясь в кресло подальше от нее. Мужчина тяжело вздыхает.

— Это вода. И ты привязана к креслу в моем самолете. Если бы я хотел причинить тебе вред, мне не пришлось бы тебя обманывать.

Я продолжаю плотно сжимать губы.

— Как хочешь.

Соломинка и мужчина отдаляются от меня, и я слышу звук того, как он откидывается обратно в свое кресло, рядом с моим. Гул самолета — единственный звук, пока время снова ускользает. Еще больше мыслей о том, какая судьба меня ждет, отравляют мой разум. Еще больше злых, ужасающих кошмаров о том, что он может со мной сделать, просачиваются в мою кожу, пока я не начинаю дрожать. Я сглатываю, но это как песок в горле, и мои сухие губы болезненно трутся друг о друга.

— Давай попробуем воду снова.

Тон не шутливый и не теплый. Это приказ. Утверждение. Он не спрашивает, хочу ли я воды. Он говорит, что я сейчас получу воду.

Я слышу, как он снова встает и подходит ко мне. Но на этот раз его пальцы стаскивают повязку с моих глаз. Мгновенно эти ледяные голубые глаза пронзают мою душу. Я вздрагиваю, отшатываясь, застигнутая врасплох тем, насколько он близко, нависая надо мной.

И снова я жадно разглядываю его. Темные волосы и щетина на его сильной, очерченной челюсти. Татуировки, выглядывающие из-за ворота и закатанных рукавов его безупречной рубашки. Пронзительные голубые глаза и красивый рот. Напряженные мышцы бицепсов и плеч, вены на его толстых предплечьях.

Пистолет в кобуре на бедре.

Мы в небольшом частном самолете, пропитанном роскошью, и мы одни в салоне. Он держит стакан с водой и соломинкой в татуированной руке. Не моргая и не отводя от меня взгляда, он подносит соломинку к своему рту и обхватывает ее губами, отпивая. Он глотает, приподнимая бровь, словно говоря «видишь?».

Затем он подносит ту же соломинку к моему рту. На этот раз, даже несмотря на то, что меня трясет, я беру ее губами и пью.

— Хорошая девочка.

Я чувствую, как мое лицо темнеет от жара, когда он рокочущим голосом произносит эти слова. Моя кожа вспыхивает, и я проглатываю последний глоток воды, прежде чем он убирает пустой стакан.

— Мы скоро приземлимся.

Мои брови хмурятся, губы приоткрываются.

— Где мы...

Я вздрагиваю с тихим стоном, когда он внезапно снова натягивает повязку на мои глаза. Кляп остается снаружи, и он молчит, возвращаясь на свое место и пристегивая ремень с щелчком. Мой желудок трепещет, когда я чувствую, как самолет начинает снижаться.

Нет никакого объявления, мы просто продолжаем снижаться, пока я не сдерживаю задыхающийся крик, чувствуя, как колеса касаются земли. Мой пульс трепещет, а живот болит от голода. Моя голова плывет от оцепенения к тому моменту, когда мы наконец останавливаемся, и я слышу, как он поднимается со своего кресла.

— Еще раз напоминаю: то, что ты без кляпа — это привилегия, которой я бы не злоупотреблял на твоем месте.

Он отвязывает меня, и я скулю, когда он выдергивает меня из кресла и снова перебрасывает через плечо. Мы спускаемся по трапу, а затем внезапно меня перебрасывают на заднее сиденье машины или внедорожника.

Я до смерти напугана. Каждая частичка меня хочет плакать или умолять о пощаде. Я хочу умолять его не причинять мне боль и не прикасаться ко мне так, как, подсказывает мне ужасный темный голос внутри, он собирается.

Но я держу рот на замке. Я молчу, внимая его предупреждениям.

Мы едем целую вечность, прежде чем останавливаемся. Снова он легко поднимает меня из машины и несет на плече, когда идет — сначала по асфальту, затем по гравию, а затем по звенящему дереву.

Он тяжело ступает, и я чувствую, как то, на чем он стоит, слегка качается.

Я