Эти чудовищные боги - Розамунд Ходж

Наверное, Нин-Анна довольна мной, раз позволила забыться таким сладким сном. Я не встаю и не молюсь, а прислушиваюсь к своему дыханию и думаю, что через мгновение смогу пошевелиться.

Но проходит еще мгновение…

Я стою на коленях в монастырском саду. На мою шею падает солнечный свет, в ушах я слышу жужжание шмелей, а в воздухе витают ароматы лаванды и розмарина. Маленькие беленькие облачка плывут по кристально чистому голубому небу, и день настолько прекрасен, что я могла бы смотреть на облака и вдыхать этот воздух вечно.

Но я знаю, что в этом саду зарыто что-то важное, поэтому начинаю разгребать землю. Влажная и темная, она легко поддается, и с каждой горстью мое сердце начинает биться все быстрее, потому что я так близко, так близко, я найду…

Я зачерпываю еще одну пригоршню, и вот оно! Из-под земли высвобождается пара бледных рук, они тянутся пальцами к небу. И это самое прекрасное, что я когда-либо видела. Импульсивно я тянусь вниз и сжимаю эти руки, а странные пальцы крепко сжимают мои в ответ. На наших ладонях земля и песок, но от этой шероховатости мне хочется плакать, потому что это означает, что все происходящее – реально. Так же как и испытываемые мной утешение, облегчение и осознание будущей радости. Я знаю, что должна продолжать копать, ведь под землей похоронен целый человек, ожидающий освобождения, но я медлю, потому что этот момент слишком сладок, чтобы от него отказываться. Я чувствую, что предъявляю права на кого-то, кто предъявляет права на меня…

Звук открывающейся двери заставляет меня проснуться.

Я резко выпрямляюсь, но моя голова все еще затуманена сном, а сердце колотится от страха и стыда. Я что, заснула во время бдения, как какой-нибудь избалованный ребенок? Половина монахинь и так уже не считает меня достаточно сильной или храброй. Что, если это станет последней каплей, которая заставит матушку Уну решить, что мне придется ждать еще год?

Я осмеливаюсь оглянуться через плечо, и мой страх перерастает во что-то более кислое. В дверном проеме стоит Анабекха в голубовато-серой вуали послушницы.

Мы попали в монастырь с разницей в несколько месяцев. Единственные дети, которых монахини вырастили за последние десятилетия.

– Она всего на два года старше тебя, – сказала матушка Уна, когда в монастырь попала Аннабекха. – Вы будете подружками по играм. Как сестры.

Но с таким же успехом эти два года могли бы быть и десятью. Мы никогда не играли вместе. Анабекха была слишком занята тем, что впитывала все, чему могли научить ее монахини, только была на шаг быстрее и лучше меня. Когда шесть месяцев назад она попросила принять постриг – никто не выразил ни малейшего сомнения.

– Не волнуйся, – говорит она мне, улыбаясь. – Я никому не скажу.

И я молча киваю. Мне следовало бы поблагодарить ее, но вместо этого мне хочется шипеть и плеваться, как кошке. Я знаю, что это всего лишь моя ревность, из-за которой ее доброта кажется мне снисходительностью, но мне все равно хочется так сделать.

Еще одной вещью, доказывающей, что Анабекха лучше меня, может стать то, что она никогда не испытывала ни малейшей зависти к тому, что у меня, в отличие от нее, есть королевский дар. Даже несмотря на то, что многие монахини считают, что она была бы лучшим выбором.

«Возможно, они правы», – мрачно думаю я, наблюдая, как она заходит в часовню, чтобы зажечь свечи на алтаре.

Даже ее походка идеальна. Тихая, но уверенная, грациозная и размеренная. Но когда Анабекха останавливается у свечей, ее тонкие руки превращают ритуал их зажжения в танец.

Мыслями я возвращаюсь в недавний сон и вспоминаю прикосновение тех рук, обхвативших мои, и твердые костяшки пальцев. Я понимаю, что это, скорее всего, были руки мужчины, ведь они были достаточно большими, чтобы накрыть мои. Мое лицо немедленно вспыхивает, но несколько мгновений я не могу перестать прокручивать воспоминание в голове.

Нин-Анна требует, чтобы ее монахини соблюдали целибат, и раньше я никогда не думала об отказе от прыщавых мальчишек на побегушках, которых видела на рынке, как о жертве. Они никогда не казались мне достойнее богини. Так что, наверное, глупо мне сейчас испытывать эти чувства только потому, что в моем сне я почувствовала себя желанной и избранной…

«Ты избрана богами! – напоминаю себе я. – Ты желанна для Нин-Анны и нужна королевству. Не Анабекха, а ты».

Поэтому я принимаю идеальную позу, устремляю взгляд на картину с изображением Нин-Анны и изо всех сил стараюсь молиться, пока Анабекха раскладывает псалтыри, а монахини гуськом входят в часовню петь вечерню. Я не отвожу взгляда от золотых глаз богини, пока не слышу тяжелый стук шагов. Я понимаю, что к часовне приближается матушка Уна со своей тростью. Теперь я не могу не оглянуться.

Волосы матушки Уны совсем побелели, но на смуглом лице выделяются по-прежнему светлые глаза. Она улыбается мне, будто я хорошо поработала, и меня охватывает нервная гордость.

– Лия Куринава, – произносит она своим глубоким хрипловатым голосом. – Ты заступила на дежурство?

– Да, преподобная мать, – отвечаю я, потому что, оставаясь здесь, я не ела и не пила. Лишь молилась.

И конечно, этого ей достаточно.

– Тогда вставай и присоединяйся к нам в восхвалении Нин-Анны, – говорит матушка Уна. – И отомсти за нас.

Но я не отправляюсь мстить за них немедленно. В монастыре не принято прерывать ни молитву, ни трапезу. Поэтому, закончив петь вечерню, мы отправляемся в трапезную, чтобы поужинать холодной фасолью и беконом.

Обычно ужин – это самая веселая трапеза за день. Завтрак в монастыре проходит в тишине и предрассветной суете, а в обед, самый сытный прием пищи, одна из монахинь читает вслух старую проповедь или житие какого-нибудь святого, и если у нас остается время для разговоров, то мы должны лишь обсуждать только что прочитанное. За ужином же нам разрешается говорить сколько угодно и о чем угодно. Обычно мне не нравится разговаривать, я больше люблю слушать. Но сегодня вечером разговоров за столом не слышно совсем.

Сначала я слишком была занята поглощением фасоли, но, когда начала выскребать остатки соуса из своей миски, поняла, что никто из старших монахинь не сделал мне замечания по поводу того, что я слишком быстро ем. В комнате непривычно тихо, и стоило мне поднять глаза, как я заметила, что многие монахини мгновенно отвели свои взгляды. И все равно я могу точно