Давай притворимся - Э. Сальвадор

Мы движемся к скамье, хлопая по перчаткам тех, кто сидит на замене, а после возвращаемся к центру для нового вбрасывания.

Последние минуты третьего периода пролетают слишком быстро — и для «Мичигана» это оборачивается провалом: победа всухую, счет 4:0.

После интервью и душа мы все еще держимся на послематчевом подъеме. Но он — и весь кайф, которым только что жил, — испаряется, как только тренер Виктор Иванов произносит «Рождественский аукцион».

Марк давится смешком, прекрасно осознавая, как я ненавижу эту идиотскую традицию, которую Университет Королевского Двора упорно тянет из года в год. Толком не знаю, когда она зародилась, но явно десятилетия назад.

Каждый декабрь спортсменов-мужчин отбирают для участия в аукционе. Люди делают на них ставки, а деньги идут на благотворительность. Понимаю, что звучу как мудак, жалуясь на это, учитывая, что деньги идут на благое дело, но меня бесит именно подоплека.

Люди выкладывают десятки тысяч долларов только ради того, чтобы похвастаться своими возможностями, прикрываясь тем, что делают это ради «сближения» с игроками и помощи сообществу.

Это смешно, потому что у большинства игроков есть и связи, и средства, чтобы поставить — или перебить ставку — на самих себя. Но это запрещено, и участвовать мы обязаны, нравится это или нет.

Мне удалось избежать аукциона дважды. На первом курсе я выбил плечо. На втором подцепил ротовирус. Время было так себе, но зато я не выходил на сцену.

А теперь, на третьем курсе, я — не верю, что говорю это — к несчастью ни ранен, ни болен, так что выбора нет. Официально имена еще не объявили, но. как капитан, знаю, что буду в числе четырех выбранных.

— Знаю, вы все умираете от любопытства, кого выберут, чтобы присоединиться к остальным спортсменам на сцене, — сухо говорит он, вероятно, испытывая те же чувства, что и я. — Если назову ваше имя, мне плевать на стоны, и нет, меня нельзя купить. Нарядились, пришли и, если понадобится, вылизали кому-то задницу, — его взгляд проходится по каждому парню в раздевалке, а затем возвращается к телефону. — Эверетт Фрост, Марчелло Галaнте, Роуэн Йованович и Сайлас Ленуар Алвес.

Он читает меня как открытую книгу, потому что, произнося мое имя, сразу поднимает взгляд.

— Это всего одна ночь, поэтому постарайтесь извлечь из нее максимум, — инструктирует тренер, но по жесткому выражению лица понимаю, что обращается он именно ко мне.

Я сглатываю рвущийся наружу стон раздражения, пока тот переключается на обсуждение сегодняшней игры. После обычной поздравительной речи тренер желает доброй ночи и выходит из раздевалки.

— Повеселел бы, принцесса, — ухмыляется Берлин Сент-Клэр, наш защитник. — Ведешь себя так, словно это худшее из того, что может случиться. По-моему, сплошные плюсы: и долг исполнил, и потрахался.

Мое выражение лица становится только мрачнее, а команда взрывается смехом.

— Да пошли вы, — я поворачиваюсь к ним спиной.

Берлин, может, и не считает это кошмаром, но я-то знаю, кто будет на меня ставить.

— Слушай... — Фрост, наш центральный нападающий, стягивает джерси через голову. — Ты всегда можешь кому-нибудь заплатить, чтобы сделали на тебя ставку. Деньги лопатой грести можно. Не вижу никакой проблемы, и никто не узнает.

Почему я сам до этого не додумался? Конечно, есть риск, что план пойдет крахом: могут просто забрать деньги или найти способ затащить меня на свидание, но...

— Ты же не всерьез об этом думаешь? — Берлин поднимает бровь, в голосе сквозит сплошное веселье.

Я пожимаю плечами.

— Не знаю... идея не самая ужасная.

Роуэн, наш вратарь, смотрит на меня покровительственно, но молчит.

Марк фыркает.

— Ты больной. Это одна ночь с Флоренс.

Я показываю ему средний палец, не удостаивая ответом, но все еще обдумывая идею Фроста.

— Хватит пережевывать. До аукциона еще неделя, — Марк обхватывает меня за плечи, и мы оба покидаем раздевалку. — Есть дела поважнее. Например, как мы свалим с ужина с родителями и поедем в «Солт». Как думаешь, сильно взбесится твой старик? Мой уже успел пригрозить.

— Завтра и узнаю.

Он будет в ярости, но о последствиях подумаю потом.

4

Анна

Пятница, 6 декабря

— Никакого кокаина и не берем выпивки выпивки от парней.

Дженни прижимает ладонь к груди, изображая оскорбленную добродетель.

— Я похожа на человека, которого такое интересует?

— Скорее на девушку, которой легко навешать лапшу на уши и которая, напившись, на все соглашается, — я бросаю на нее многозначительный взгляд, пока мы продвигаемся ближе к новому и самому модному клубу Нью-Йорка. Торчим в очереди уже минут тридцать, но скоро нас впустят.

Сегодня мне совершенно не хотелось никуда выбираться, особенно после ссоры с родителями и сестрой, но Дженни настояла на своем. Ей, как и мне, понадобилось отвлечься после визита к семье. Но все равно: это последнее место, где я хочу оказаться. Здесь многолюдно и шумно. А еще придется стоять полжизни в очереди за коктейлем, который обойдется в неприличную сумму. У меня нет права разбрасываться деньгами.

Но это всего одна ночь, и я буду с Дженни, так что, наверное, ничего страшного не случится.

— Поверь, после тех конфет я теперь боюсь даже «Тайленол» принимать, — говорит она с дрожью в голосе, и я не удерживаюсь от смеха.

Тогда было совсем невесело, но теперь, спустя год, мы можем со смехом вспоминать ту ночь. Дженни настолько накрыло, что, побоявшись смерти, она позвонила в 911.

Меня рядом не оказалось, будь я с ней, не дала бы столько сожрать. Она просто не знала, что эффект приходит не сразу.

Полный провал: урок усвоен.

— Я сожалею насчет твоих родителей, — говорит Дженни после паузы, ее лицо смягчается.

Я пожимаю плечами, хотя внутри неприятно саднит.

— Рано или поздно это все равно бы произошло.

Мы с Дженни познакомились на первом курсе, когда нас поселили в одну комнату в общежитии. Подружились, правда, только после