Жена двух драконов - Йона Янссон

Так прошло три месяца.

Но ночами, когда стихал шум дворца, когда Лисистрат уходил на военный совет, оставляя ее одну в огромной холодной кровати, счастье рассыпалось в прах.

Одиночество накрывало ее в темноте. Лежа под бархатным пологом, слушая гудение ветра в трубах, Венетия встречала тени. Призраки. Воспоминания.

Она тосковала.

Сначала сама не понимала, по чему именно. Думала, что по дому, по отцу, по прошлой простой жизни. Но нет. Образ Трегора потускнел, став далекой грустной легендой.

Она тосковала по Сердцу Горы.

Мысль казалась безумной. Ненавидя эту ледяную тюрьму, по ночам Венетия вспоминала не холод и унижение, а тихий мистический гул стен — ощущение живой, дышащей магии. Вспоминала хрустальный покой Сада Внутреннего Отражения.

И вспоминала Випсания.

Ей снился муж. Не как холодный тиран или убийца отца, а таким, каким предстал в ночь откровения. В истинной, смешанной форме. Существо из золота и огня, божественное и ужасное.

Во сне страха не было. Касаясь золотой чешуи, она ощущала не дрожь ужаса, а волну благоговейного трепета. Смотрела в глаза цвета расплавленного металла и видела не холод, а вечность. Вспоминала первобытную стихийную мощь на брачном ложе, и это казалось более реальным и осязаемым, чем все нежные поцелуи Лисистрата.

Пришло понимание: чувство к Випсанию было не тщеславием или гордыней. Это было нечто глубинное, инстинктивное — женское преклонение перед абсолютной силой. Притяжение к его сути, к божественной природе дракона.

Венетия сравнивала. Лисистрат был страстью — горячей и земной. Его любовь напоминала пламя костра: она грела, радовала глаз, но ее можно было контролировать, разжечь или потушить. Его ярость была такой же земной — вспыльчивой, человеческой.

А Випсаний был силой иного порядка. Он был солнцем. Не горел — сиял. Его холодность была не отсутствием чувств, а состоянием бытия, как холод космоса. Его мощь была не просто силой — законом природы.

Она променяла океан на красивую, но мелкую бурлящую лужу. Сбежала от бога к герою. И теперь, в ночной тишине, душа тосковала по истинному повелителю.

Эта тоска стала самым страшным секретом. Венетия ненавидела себя. Он — убийца отца, причина величайшего горя. Но лгать себе было невозможно. В потаенных уголках, куда не проникал свет разума, она скучала по мужу. По Золотому Дракону. И это разрывало ее сердце на части.

Ночь выдалась душной. Даже в холодных каменных покоях воздух казался неподвижным. Ворочаясь на липких шелковых простынях, Венетия провалилась в тревожный сон, полный смутных образов.

Она снова видела дракона. Он был далеко, на вершине ледяного пика, и он был ранен. Из раны на лапе сочилась не кровь, а расплавленное золото, капая на снег и превращая его в пар. Зверь смотрел на нее через огромное расстояние, и в глазах читалась не ярость, а бесконечная тоска.

Венетия проснулась от собственного сдавленного всхлипа. Сердце бешено колотилось. В темноте, разбавленной лишь багровым отсветом углей, она села на кровати, пытаясь унять дрожь. Боль и одиночество мужа ощущались как свои собственные.

Мысли вернулись в привычное мучительное русло. Кто она? Где она? Что ждет ее и нерожденное дитя? Щепка в бушующем океане, игрушка в руках враждующих богов. Бессилие и отчаяние снова начали затягивать в холодную вязкую трясину.

И в этот момент, на самом дне отчаяния, что-то произошло.

Сначала — легкое, едва уловимое трепетание. Такое слабое, что можно принять за спазм. Она замерла, прислушиваясь к телу, почти перестав дышать.

И вот оно снова. Отчетливее. Легкий, но уверенный толчок изнутри.

Первое движение ребенка.

Мир застыл. Сны, страхи, интриги, драконы — все исчезло. Осталось только это крошечное, но неоспоримое доказательство жизни. Медленно, со страхом Венетия положила ладонь на живот. Кожа была прохладной, а под ней, в теплой темноте, билась другая жизнь.

Через мгновение она почувствовала еще один толчок, прямо в ладонь. Сильнее, настойчивее. Словно существо говорило: «Я здесь. Я существую».

В этот миг что-то произошло нечто необратимое. В душе, выжженной страхом, проклюнулся новый яростный росток. Не нежность, не умиление, а первобытный материнский инстинкт.

Неважно, кто отец. Золотой или алый? Солнце или огонь? Какая разница. Это — ее дитя. Не оружие Випсания, не трофей Лисистрата, не разменная монета. Плод ее тела. Ее кровь. И он был живым.

Она будет его защищать ото всех. От жестоких эгоистичных отцов. От властных расчетливых матерей. От мира, который видел в нем лишь инструмент войны. Он не символ и не пророчество. Он — ее ребенок.

Лежа в темноте и крепко прижимая ладонь к животу, Венетия всего за несколько мгновений изменилась. На лице впервые за долгие месяцы появилось осмысленное выражение. Не улыбка — маска твердой, холодной, почти жестокой решимости.

Она больше не была жертвой, плывущей по течению. Она стала матерью. Матерью дракона.

И ее собственная война — война за жизнь и будущее дитя — только что началась.

Глава 18

Кокон из огня и лжи

Шестой месяц заточения и беременности. Мир Венетии сузился до размеров роскошных покоев и небольшого сада с кроваво-красными розами, укрытого от ветра. Она превратилась в драгоценность, которую извлекли из шкатулки, выставили на обозрение и теперь сдували каждую пылинку.

Кокон заботы, сплетенный Мориньей, становился все плотнее и душнее. Внешне жизнь казалась воплощением мечты: такое почитание выпадало не каждой королеве. Когда Венетия, тяжело ступая, шла по коридору, опираясь на руку фрейлины, гвардейцы в черных доспехах замирали, склоняя головы, а слуги вжимались в стены, не смея поднять глаз. Гардероб ломился от нарядов из шелка и бархата, скроенных так искусно, чтобы подчеркивать растущий живот. Стол был завален редчайшими яствами, доставленными гонцами из самых дальних уголков земель Лисистрата.

Но это была не жизнь.

Еду теперь пробовала специальная служанка, с опаской откусывая по крошечному кусочку. Прогулки ограничивались «безопасными» аллеями, где за каждым кустом прятался невидимый стражник. Даже спускаться в библиотеку запретили, ссылаясь на то, что книжная пыль может навредить дыханию. Окруженная роскошью, Венетия лишилась последней капли свободы — свободы выбора, передвижения и даже одиночества.

Моринья стала ее тенью. Она часами сидела в покоях Венетии, занимаясь вышивкой и ведя бесконечные, вязкие, как мед, монологи. Рассказывала легенды Алого рода, истории о битвах предков, вплетая в них предсказания о великом будущем внука.

— Он будет яростнее отца и хитрее деда, — говорила она, и темные глаза горели фанатичным огнем. — Он родится с пламенем в крови и короной на голове. Станет тем, кто завершит начатое. Кто сотрет золото с карты мира.