Сводные. Пламя запретной любви - Ольга Дашкова

самого начала наши отношения стали запретной тайной, и я для него лишь тень, которую он прятал от всех. Представляю его с Викой, с их ребенком, с их будущим, и это хуже смерти.

Мое сердце кричит, но я не могу ничего сделать. Не могу ворваться в его палату, не могу сказать ему, что люблю, что готова умереть ради него. Он уже выбрал, когда в ту ночь не отвечал на мои сообщения и звонки. И я должна уйти. Должна исчезнуть, чтобы не разрушить его жизнь.

Дождь усиливается, я промокла насквозь, но не останавливаюсь. Холод пробирает до костей, но он не сравнится с холодом внутри. Выхожу на дорогу, не глядя по сторонам. Свет фар ослепляет, шины визжат, кто-то кричит, но я не слышу.

Хочу, чтобы эта боль ушла. Хочу не чувствовать ничего – ни любви, ни тоски, ни этого невыносимого желания быть с ним. Пусть все закончится. Пусть кто-нибудь заберет эту боль, этот мир, эту меня, которая так глупо влюбилась.

Внезапно чья-то рука хватает меня за плечо, рывком оттаскивает назад. Падаю на тротуар, но я не чувствую боли. Кто-то кричит, голос грубый, встревоженный:

– Ты что, с ума сошла?

Не вижу лица, только размытый силуэт в дожде. Меня трясут за плечи, куда-то ведут, я не сопротивляюсь. Ноги двигаются механически, как у марионетки. Пахнет кофе, тепло.

Моргаю, пытаясь понять, где я. Кто-то сует мне под нос что-то резкое, пахнущее нашатырем, морщусь, кашляю. Мир становится четче, и я понимаю, что сижу в кафе. Свет тусклый, стол деревянный, а напротив меня Максим.

Его лицо – смесь тревоги и раздражения. Волосы мокрые, куртка тоже, но он смотрит на меня так, будто я только что совершила преступление. Хочу что-то сказать, но горло сжато как в тисках.

Он пихает мне в руки кружку с чаем, горячая керамика обжигает пальцы, я вздрагиваю. Это первое, что я чувствую за последние часы. Тепло. Оно чужое, но реальное.

– Пей, – говорит Максим, голос почти грубый. – Ты выглядишь как призрак. Что с тобой, Саша?

Качаю головой, пожимаю плечами, не в силах ответить. Чай пахнет мятой, но я не могу пить. Руки дрожат, кружка едва не падает. Максим хмурится, наклоняется ближе, в его глазах нет той дерзости, которую я помню.

Он выглядит… обеспокоенным. И это странно. После той ночи, когда Егор разбил ему лицо, я думала, он ненавидит меня. Но он здесь, сидит напротив, и я не понимаю почему.

– Саша, – он понижает голос, и в нем появляется что-то мягкое, почти нежное, – говори. Что случилось? Ты чуть под машину не попала.

Открываю рот, но слова не идут.

Вместо этого слезы снова текут, горячие, неудержимые. Я прячу лицо в ладонях, кружка дрожит в руках, слышу, как она стукается о стол. Максим молчит, но я чувствую его взгляд. Он не уходит, просто ждет. И это ломает меня еще больше.

– Егор, – наконец выдавливаю я, сердце сжимается, как будто я снова вижу Вику, держащую его за руку. – Он… он в больнице. Была авария. И Вика… она… она ждет от него ребенка.

Максим замирает. Его брови поднимаются, но он не перебивает. Я рассказываю сбивчиво, путано, через слезы. Про Егора, про нашу любовь, про то, как Вика смотрела на меня в палате, как будто я мусор под ее ногами.

Про ее слова, что я никто, что я должна уйти. И я плачу, потому что не могу остановиться. Потому что это моя первая боль, моя боль, и моя жизнь рушится прямо сейчас.

Максим слушает, не отводя глаз. Потом тянется через стол, забирает кружку из моих дрожащих рук и ставит ее на стол. Пальцы касаются моих, и я вздрагиваю, но не отстраняюсь.

Его тепло – не такое, как у Егора, но оно есть. Оно реальное. И я цепляюсь за него, как утопающий за соломинку.

– Саша, – говорит он тихо, и в его голосе нет осуждения, – ты не должна это терпеть. Ты не должна ломать себя из-за него. Или из-за нее.

Качаю головой, слезы капают на стол. Я хочу сказать, что люблю Егора, что не могу без него, что он – мой воздух, мой свет. Но слова Вики эхом звучат в голове: «Ты никто».

Понимаю, что она права. Я не могу бороться с ней. Не могу бороться с ребенком, которого она носит, не могу лишить его отца. Не могу разрушить жизнь Егора. Но как жить без него? Как дышать, когда каждый вдох – это боль?

– Я не знаю как, – шепчу, мой голос ломается. – Я не знаю, как жить без него. Но я должна… должна уйти. Ради него.

Максим смотрит, в его глазах мелькает что-то, чего я не понимаю. Жалость? Гнев? Или что-то еще? Он наклоняется ближе, голос становится тверже.

– Ты не должна ломать себя ради кого-то, кто этого не ценит. Ты сильнее, чем думаешь, Саша. И ты заслуживаешь большего.

Хочу возразить, но не могу. Его слова – как зеркало, в котором я вижу себя: раздавленную, сломанную, но все еще живую.

Понимаю, что должна переключиться. Должна заменить эту боль другим чувством. Не любовью, нет. Не сейчас. Но чем-то, что поможет мне дышать.

Беру кружку, делаю глоток чая. Он обжигает горло, но это хорошо. Это реально. Это не Егор, не Вика, не эта боль, которая разрывает меня на части.

Это просто чай. Просто тепло. Просто Максим, который сидит напротив и не отводит с меня взгляд.

Не знаю, что будет дальше. Не знаю, как пережить эту потерю. Но я знаю, что должна попробовать. Должна найти способ жить, даже если мое сердце разбито.

Даже если Егор никогда не будет моим.

Смотрю на Максима, и в его глазах вижу что-то, что дает мне крошечную надежду. Не на любовь. Не на счастье. Но на то, что я смогу выжить.

Глава 37 Егор

Свет в палате режет глаза, хотя шторы задвинуты и за окном серый, унылый рассвет. Запах антисептика смешивается с чем-то приторно-сладким – то ли цветы, которые кто-то притащил, то ли духи Вики.

Она здесь. Опять.

Сидит на стуле у кровати, ее длинные пальцы с идеальным маникюром теребят край моего одеяла, а глаза – эти глаза, которые я когда-то считал красивыми, –