Сводные. Пламя запретной любви - Ольга Дашкова

Она молчит секунду, и эта секунда – как вечность. А потом слова, которые разбивают меня на куски:

– Егор в больнице. Авария. Он… Он в реанимации.

Мир рушится. Телефон выскальзывает из рук, падает на пол с глухим стуком. Я не слышу, как Лиза просыпается, не вижу, как она подбегает ко мне.

Я не чувствую слез, которые текут по щекам. Есть только боль. Егор. Авария. Реанимация. Эти слова бьют по голове, как молот.

Он не ответил, потому что не мог. Потому что, может быть, умирал где-то на дороге под этим чертовым дождем, пока я сидела здесь, листая соцсети и думая о Вике.

Представляю его лицо, его глаза, его улыбку. Его руки, которые обнимали меня так, будто я была для него всем. Его голос, шепчущий: «Малыш, мы справимся».

А теперь он в больнице, и я не знаю, жив ли он. Не знаю, увижу ли его снова. Не знаю, смогу ли сказать ему, что люблю.

Что он – моя первая любовь, моя боль, моя жизнь. И эта мысль, что я могу потерять его, не сказав этого, разрывает на части.

Лиза что-то говорит, трясет меня за плечи, но я не слышу. Я вижу только дождь за окном, который, как и я, не может остановиться. И Вику с ее открыткой. И Егора, который, может быть, уже не откроет глаза.

Моя любовь, моя первая, моя единственная, горит внутри, как пожар, и я не знаю, как жить, если этот огонь погаснет.

Глава 34

Такси несется по мокрым улицам, дождь все еще барабанит по крыше, но я его не слышу. Мир сжался до одной точки – больницы, где лежит Егор.

Мой Егор. Или уже не мой? Я не знаю.

Не знаю ничего, кроме того, что он в реанимации, что его жизнь висит на волоске, а я сижу на заднем сиденье, сжимая телефон так, что пальцы болят, и молюсь, чтобы он выжил.

Молюсь, хотя никогда не верила в Бога. Молюсь, потому что это все, что осталось. Слезы текут по щекам, горячие и соленые, но я не вытираю их. Они – часть меня, часть этой боли, которая разрывает грудь, как будто это я на операционном столе, а не он.

Водитель молчит, только иногда бросает взгляды в зеркало заднего вида. Наверное, думает, что я сумасшедшая – растрепанные волосы, красные глаза, лицо, мокрое от слез. Но мне плевать.

Я шепчу его имя, как мантру: Егор, Егор, Егор. Как будто, если повторять достаточно долго, он почувствует. Как будто это удержит его здесь, с нами.

Слезы капают на джинсы, оставляя темные пятна, а я представляю его лицо, глаза, темные, как ночь, улыбку, которая заставляла мое сердце биться быстрее. Руки, которые обнимали меня так, будто я была для него всем. А теперь он там, под яркими лампами операционной, и я не знаю, увижу ли его снова.

Такси останавливается у больницы, я вылетаю из машины, расплачиваясь, не дожидаясь сдачи. Холодный воздух бьет в лицо, дождь смешивается со слезами, но я бегу к входу, не чувствуя ног.

В холле пахнет антисептиком и страхом. Мама и Сергей уже здесь. Мама сидит на пластиковом стуле, ее лицо бледное, глаза заплаканные. Она держит руку Сергея, а он смотрит в пол, его челюсть сжата так, что кажется, он сейчас сломает зубы. Они не замечают меня, пока я не подбегаю, задыхаясь.

– Мам, – голос ломается, как сухая ветка, – как он? Что сказали?

Мама поднимает голову, ее глаза полные боли. Встает, обнимает меня, чувствую, как ее дрожь проходит через меня. Ее запах, родной, знакомый должен бы успокоить, но он только усиливает панику. Она плачет, слезы мочат мои волосы, и я понимаю, что все плохо. Очень плохо.

– Его оперируют, Сашенька, – шепчет она, а голос дрожит. – Врачи говорят… говорят, что ситуация критическая. Много травм. Он… он потерял много крови.

Отшатываюсь, как будто она ударила меня. Критическая. Это слово звучит как приговор. Смотрю на Сергея, ищу в его лице хоть каплю надежды, но он молчит. Но глаза пустые, как будто он уже потерял сына.

Я хочу закричать, упасть на колени, разбить этот проклятый пластиковый стул, но ноги подкашиваются и я оседаю на соседнее сиденье. Мама садится рядом, берет мою руку, но я не чувствую тепла. Все внутри холодное, мертвое.

Егор. Моя первая любовь, моя боль, моя жизнь. Он не может умереть. Не может оставить меня. Не сейчас, когда я даже не сказала ему, как сильно люблю.

Часы в коридоре тикают, как бомба. Мы ждем. Час, два, три. Время тянется как густая смола, каждая минута – как нож в сердце. Врачи выходят редко, их лица ничего не говорят.

Только: «Операция продолжается», «Состояние тяжелое», «Делаем все возможное». Эти слова – как пустые обещания, которые я не хочу слышать. Я хочу видеть его. Хочу держать его руку, шептать, что он справится, что я здесь, что я не уйду.

Но к нему никого не пускают. Двери реанимации закрыты как ворота в другой мир, и я ненавижу их за это. Я ненавижу весь мир, который хочет забрать его у меня, и это рвет сознание на части от невыносимой боли.

Сергей молчит, его лицо как каменная маска. Мама плачет тихо, ее пальцы сжимают мою руку так, что почти больно. Я не плачу. Слезы кончились, осталась только пустота, которая растет с каждой минутой.

Представляю Егора на операционной – его тело, покрытое трубками, его лицо, бледное, без его привычной дерзкой улыбки. Я представляю, как он борется, как его сердце бьется слабее с каждой секундой.

И я молюсь. Не знаю к кому. К Богу, к судьбе, к чему угодно. Только бы он выжил. Только бы он открыл глаза. Пусть он будет с другой. Пусть с Викой. Пусть эта открытка, которую я видела в ее соцсети, правда.

Пусть он станет отцом, пусть уходит к ней, пусть делает что угодно – только бы жил. Не переживу, если его не станет. Не смогу дышать, не смогу жить.

Он – мой воздух, мое сердце, моя душа. Без него я никто. Но я готова уйти, отступить, отдать его другой девушке, только не смерти, только чтобы он жил, дышал, улыбался, растил своего ребенка.