Спецназ ищет няню. Срочно! - Алекс Коваль

– Что там? – Иван пытается скосить глаза на свою грудь. – Аллергия?

– Хуже. Соколов, ты в детстве ветрянкой болел?

Мужчина зависает на несколько секунд, его мозг, явно плавящийся от высокой температуры, медленно обрабатывает информацию.

– Ветрянкой? Нет. Мать говорила, я умудрился проскочить. А что?

– А то, что теперь ты не проскочил. У Поли ветрянка, инкубационный период как раз прошел после начала карантина в группе. И ты заразился от нее. У тебя вся грудь в красных пятнах.

Иван смотрит на свой живот, потом переводит взгляд на меня. В его глазах читается абсолютное, глубочайшее мужское отчаяние.

– Ветрянка? В тридцать пять лет? Ты издеваешься?

– Я бы с радостью, но медицинские факты налицо. Я пойду, позвоню врачу. А ты лежи и не вставай! – Грожу ему пальцем, когда он пытается встать. – Взрослые переносят ветрянку гораздо тяжелее детей. Твои почти тридцать девять градусов тому прямое доказательство.

Я выхожу на кухню, достаю телефон и вызываю платного врача на дом. Бесплатного сейчас уже не дождешься, а тянуть до завтра с такой температурой у Ивана я не собираюсь.

Следующий час проходит в суете. Я завариваю ромашковый чай, достаю из аптечки жаропонижающее, правда, детское, но хоть такое, и заставляю Ваню его выпить. Он сопротивляется, как большой упрямый баран.

– Я не буду пить эти сладкие сиропы, Сонь. Я нормальный мужик, мой организм сам справится!

– Твой организм сейчас сварится заживо, – рявкаю я, поднося ложку с сиропом к его губам. – Открывай рот, Соколов, или я залью это тебе в нос!

Он недовольно фыркает, но рот открывает. Глотает, морщится.

– Гадость клубничная.

– Зато эффективная.

Врач приезжает через полтора часа. Уставший мужчина в очках внимательно осматривает Полю, которая с удовольствием демонстрирует ему свои «леопардовые» пятна, а затем идет к Ивану.

Диагноз подтверждается.

– У девочки легкая форма, – говорит врач, выписывая рецепты на бланке. – Детский организм с вирусом справляется быстро. Давать антигистаминные, чтобы не чесалась, обильное питье. Мазать высыпания лосьоном. А вот с папой сложнее. У взрослых ветрянка протекает тяжело. Температуру сбивать, постельный режим строгий, противовирусные препараты по схеме. И главное – не расчесывать! Иначе останутся шрамы. Вы, девушка, болели?

– Да, в пять лет, – киваю я.

– Хорошо. Значит, вы у нас теперь главная медсестра. Готовьтесь, ближайшие дней пять будут веселыми.

Я провожаю врача, расплачиваюсь и закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной и выдыхаю. Ну что ж, Лялина. Испытание на прочность начинается.

Следующие три дня сливаются для меня в один бесконечный день сурка.

Моя квартира пустует, я перебралась к Соколовым со всеми своими пожитками, Клепой и Беляшом. На работу я не хожу – взяла отгулы за свой счет. Алевтина Петровна, узнав о нашей беде, только рассмеялась в трубку и велела «лечить своих».

Утро начинается с того, что я мажу Полю охлаждающим лосьоном. Девочка переносит болезнь на удивление легко. Температуры у нее нет, только пупырышки чешутся. Она носится по квартире, играет с Клепой, тискает Беляша и вообще считает, что ветрянка – это такой веселый праздник, когда не надо ходить в садик.

А вот с Иваном все намного хуже.

Его лихорадит. Температура скачет от тридцати семи до тридцати девяти. Он лежит в кровати, укутавшись в одеяло, покрытый красными пятнами, которые зудят так, что он готов лезть на стену.

Я захожу в спальню с подносом, на котором стоит тарелка с куриным супом и стакан морса. Ваня лежит на спине, закинув руку на лоб.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я, ставя поднос на тумбочку.

– Как кусок отбитого мяса, который забыли пожарить и оставили гнить на солнце, – сипит он, открывая глаза. – Сонь, я чешусь. Везде. Даже там, где приличным людям чесаться не положено.

– Терпи, – я сажусь на край кровати и беру ватный диск, обильно смоченный лосьоном. – Давай, поворачивайся. Буду тебя спасать.

Он нехотя поворачивается на бок. Я начинаю аккуратно промакивать красные зудящие пятна на его спине. Кожа у него горячая.

– Никогда не чувствовал себя таким беспомощным, – глухо произносит Ваня, утыкаясь лицом в подушку. – Валяюсь тут, как бревно. А ты вокруг меня скачешь. И с Полей, и с животными, и со мной.

– Ой, только не надо мне тут разводить драму, – хмыкаю я, переходя на его плечи. – Можно подумать, ты специально заразился, чтобы меня помучить. Это жизнь, Вань. Люди болеют. И нормально, когда близкие о них заботятся.

– Близкие, – повторяет он тихо, словно пробуя это слово на вкус. – Значит, мы близкие?

Я замираю на секунду. Диск с лосьоном зависает над его лопаткой. Мое сердце предательски ускоряет ритм.

– Ну… Я же мажу тебе задницу лосьоном, пока ты стонешь, как раненый бегемот. Если это не близость, то я даже не знаю, что это.

Иван тихо смеется, но смех переходит в сухой кашель.

– Спасибо тебе, чудачка. Я бы без тебя тут сдох.

– Не сдох бы, но чесался бы точно. Давай, поворачивайся обратно, ешь суп. Тебе нужны силы.

Я кормлю Ваню почти с ложечки, потому что у него даже руки трясутся от слабости. Смотреть на то, как этот огромный, сильный мужчина сейчас полностью зависит от меня, странно и… очень трогательно. В нем нет той ледяной стены, нет привычного контроля. Есть только Ваня, которому нужна помощь. И я готова дать ему эту помощь в двойном объеме.

На четвертый день температура у Ивана наконец-то падает. Он все еще слабый, пятен меньше не стало, но взгляд проясняется, и к нему возвращается его фирменная саркастичность.

Мы сидим в гостиной. Ваня полулежит на диване и смотрит телевизор. Поля рисует за журнальным столиком, а я глажу уснувшего у меня на коленях Беляша.

Вдруг телефон Ивана, лежащий на столе, начинает вибрировать. На экране высвечивается видеовызов. «Мама».

– О, бабуська звонит! – Поля бросает фломастеры и первой хватает телефон. Она с ловкостью нажимает зеленую кнопку и выставляет экран перед своим лицом. – Пвиветь, бабуля!

– Полечка! Внученька моя сладкая! – раздается из динамика громкий и радостный голос Нины Егоровны. – Как ты там, солнышко? Мы с дедушкой так соскучились!

– И я соскусилась! – радостно сообщает ребенок, тряся телефоном так, что у меня начинает кружиться голова. – А мы туть болеем!

Иван на