Измена. Лишняя жена дракона - Лиссбет Котцова

class="p1">— Уберите его, — выдохнула она. — Уберите этого мальчика…

— Почему? — спросил Леван.

Она зажмурилась.

— Он мешает.

— Чему?

Кетеван закричала.

Не ответом.

Болью.

Источник вспыхнул так ярко, что все закрыли лица. Я почувствовала, как новая метка на руке рванулась к её животу. Не к Кетеван. К тому, что было внутри.

Не ребёнок.

И всё же — что-то живое.

Или когда-то бывшее живым.

Лекарка вскрикнула:

— Головка!

Зал замер.

Сколько бы лжи ни стояло вокруг родов, само рождение всё равно заставляет людей затаить дыхание. Даже тех, кто пришёл не ради жизни, а ради власти.

Кетеван выгнулась.

Сурен начал читать заклинание признания.

— По крови рода, по огню источника, по праву наследования…

— Молчать, — сказал Леван.

Сурен не остановился.

— … новорождённый будет признан…

Леван выхватил меч.

Пламя источника ударило вверх.

— Я сказал: молчать.

Вот теперь зал услышал князя.

Сурен медленно опустил свиток.

Гиорги посмотрел на племянника с холодным разочарованием.

— Ты не понимаешь, что делаешь.

— Начинаю понимать.

— Поздно для раскаяния.

— Возможно.

Леван шагнул к источнику.

— Но не поздно для отказа.

Кетеван вскрикнула снова.

И ребёнок родился.

Зал не услышал плача.

Это было самое страшное.

После женского крика, после треска источника, после шёпота Совета — наступила тишина. Лекарка держала маленькое тело в окровавленных тканях и смотрела на него так, будто в руках у неё не младенец, а сосуд с ядом.

— Дайте, — прошептала Кетеван.

Голос у неё был сломанным.

Не играющим.

Настоящим.

Лекарка колебалась.

Сурен резко сказал:

— К источнику.

— Нет, — произнесла я.

Все повернулись.

Я сама не поняла, когда сделала шаг вперёд.

Тариэл тихо сказал за спиной:

— Тамара…

Но не остановил.

Леван тоже не остановил.

Я подошла к лекарке. Та отступила, испуганная, но я не взяла ребёнка. Только посмотрела.

Младенец был маленький.

Слишком тихий.

Кожа — почти прозрачная, с серебристым отблеском под веками. Губы не синели, грудь едва заметно поднималась. Он был жив. Но будто не до конца здесь. Как лампа, в которой есть огонь, но нет тепла.

Кетеван потянулась.

— Мой…

И в этом слове было столько отчаянного собственничества и боли, что я вдруг увидела её не победительницей у Совета, а девочкой, которую кто-то давно научил: если не станешь нужной, тебя сотрут.

Она стала нужной.

Через чужую смерть.

Через чужого ребёнка.

Через этот маленький сосуд.

— Не трогай его, — прошептала она мне. — Ты всё забрала. Левана, дом, Луку, даже боль. Не трогай моего сына.

— Я ничего у тебя не забирала, Кетеван.

Она засмеялась.

Сухо, с кровью на губах.

— Ты всегда так говорила. Даже раньше. Такая тихая. Такая мёртвая. А теперь смотришь моими кошмарами.

— Ты пришла в Шавцихе той ночью.

Её глаза вспыхнули.

Сурен резко шагнул:

— Княгиня Орбелиани, отойдите от роженицы.

— Ты держала Тамару за лицо, пока из неё вытягивали душу.

Кетеван отвернулась.

Гиорги сказал тихо:

— Довольно.

Голос.

Темур за моей спиной резко втянул воздух.

— Это он.

Я повернулась.

Мальчик смотрел на Гиорги так, будто снова стоял наверху той ночной галереи.

— Это его голос был с ней.

Зал зашевелился.

Сурен ударил посохом.

— Слова дефектного ребёнка не являются свидетельством.

— А слова Матери гнезда? — спросила я.

Метка вспыхнула.

Духи за моей спиной поднялись выше. Вода Шавцихе прошла по полу серебряной линией. Ларец с браслетами открылся сам, и маленькие металлические кольца зазвенели голосами забытых имён.

Совет отступил.

Впервые.

Я развернула одеяло Луки.

— Лука Орбелиани-Арагвели, — сказала я. — Ребёнок Тамары и Левана. Украденный. Повреждённый. Объявленный дефектным, потому что так было удобнее скрыть преступление.

Леван стоял рядом.

Не впереди меня.

Рядом.

— Это правда, — сказал он.

Зал ахнул.

Гиорги посмотрел на него.

— Ты предаёшь род.

Леван ответил:

— Нет. Я впервые перестаю предавать его детей.

Кетеван тихо застонала.

Младенец в руках лекарки вдруг шевельнулся.

Сурен сделал шаг к нему.

— Признание должно быть завершено.

— Нет, — сказал Леван.

— Если вы откажетесь, источник может рухнуть.

— Пусть лучше рухнет ложь.

Тариэл усмехнулся.

— Почти сказал что-то умное, Арагвели.

— Не сейчас, Месхи.

— Согласен.

Я посмотрела на младенца.

Метка тянулась к нему с болью. В нём было нечто знакомое. Холод Утонувшего монастыря. Серебро Луки. Сломанная песня источника. Но ещё — что-то другое. Чужое. Пустое.

— Он не плачет, — сказала я.

Кетеван всхлипнула.

— Он жив.

— Да.

Я не стала лгать.

— Но он не целый.

Она ударила ладонью по ложу.

— Замолчи!

— Ты знаешь, что с ним сделали.

— Замолчи!

— Кетеван.

Её золотые глаза наполнились слезами.

— Я должна была родить наследника.

— Кому?

Она посмотрела не на Левана.

На Гиорги.

И этого хватило.

Тишина стала смертельной.

Гиорги улыбнулся.

— Женщины в боли часто смотрят куда попало.

Тариэл тихо сказал:

— А дети в страхе часто говорят правду.

Гиорги поднял руку.

Маги Совета двинулись.

И в этот момент Мариам вышла вперёд.

Маленькая девочка в дорожном платье, с растрёпанными волосами и глазами, в которых стояли мёртвые Шавцихе.

— Не трогайте его, — сказала она.

— Кого? — спросил Сурен.

Мариам посмотрела на младенца.

— Там внутри темно. Но не пусто.

Лука вдруг заплакал.

Не громко.

Тихо, почти беззвучно — так, как плакал раньше в драконьем теле.

Младенец в руках лекарки открыл глаза.

Все увидели.

Даже те, кто не хотел.

Глаза были не золотые, как у Кетеван.

Не тёмные, как у Левана.

Не драконьи.

Пустые.

Серебряно-белые.

Такие же, как отражение воды в Утонувшем монастыре, когда в ней не осталось неба.

Кетеван зажала рот рукой.

Гиорги впервые перестал улыбаться.

А я услышала внутри младенца не плач.

Шёпот.

Один голос.

Очень слабый.

Детский.

Знакомый.

«Ма…»

Метка на руке вспыхнула болью.

Лука закричал уже громко.

И я поняла: в младенце Кетеван была часть того, что украли у моего мальчика.

Глава 24 Суд над лишней женой

Глава 24 Суд над лишней женой

— В младенце Кетеван часть того, что украли у Луки.

Я сказала это негромко.

Но зал признания услышал.

Иногда правда не нуждается в крике. Она входит тихо — и всё равно заставляет людей отступить, потому что в ней больше силы, чем в сотне приказов.

Кетеван лежала на низком