Измена. Лишняя жена дракона - Лиссбет Котцова

ложе у источника, бледная, с влажными волосами и лицом женщины, у которой только что отняли последнюю красивую ложь. На её груди дрожал новорождённый — маленький, прозрачный, почти беззвучный. Его серебряно-белые глаза были открыты, но в них не было младенческого взгляда. Только отражение воды, из которой вынули нечто и не сумели вернуть обратно.

Лука плакал.

Тихо, страшно, почти без голоса.

Мариам держала его за руку, но сама смотрела на младенца так, будто видела внутри него не тело, а комнату без окон.

Темур стоял перед ними, сжав кулаки. Синий огонь плясал между его пальцами, но он держался. Смотрел на меня, как я велела. Не на Совет. Не на магов. На меня.

Тариэл был рядом.

Бледный, раненый, с лицом человека, которому боль стала привычной одеждой. Его рука лежала на рукояти меча. Он ничего не говорил, но я чувствовала: если кто-то шагнёт ко мне — он ударит первым, даже если после этого снова откроется рана.

Леван стоял с другой стороны.

Не впереди. Не загораживая меня.

Рядом.

И от этого зал, кажется, нервничал сильнее всего.

Сурен ударил посохом о камень.

— Довольно.

Белое пламя источника дрогнуло.

— Княгиня Тамара Орбелиани, — произнёс архимаг, и каждое слово стало холоднее предыдущего, — вы обвиняетесь в незаконном вмешательстве в родовое признание наследника, использовании запрещённой магии, похищении детей, принадлежащих опеке Совета, сговоре с изгнанником Тариэлом Месхи и попытке сорвать рождение законного наследника рода Арагвели.

Я смотрела на него и почти удивлялась спокойствию внутри себя.

Может быть, после источника, Утонувшего монастыря и детских браслетов обвинения Совета звучали уже не как приговор, а как плохо написанная пьеса.

— Как много всего, — сказала я. — Вы готовили речь заранее или сочиняли по дороге, пока Кетеван рожала на каменном полу ради вашего обряда?

По залу прошёл шёпот.

Сурен не изменился в лице.

— Вы смеёте насмехаться над Советом?

— Нет. Насмехаться я буду позже. Сейчас я спрашиваю: кто из вас решил, что женщина в родах — удобная часть церемонии?

Кетеван резко вдохнула.

Её глаза вспыхнули злостью.

— Не смей жалеть меня.

Я повернулась к ней.

— Не путаешь? Я не жалею. Я называю то, что вижу.

— Ты видишь только то, что выгодно тебе.

— Если бы это было так, я бы дала Совету забрать твоего ребёнка. Он же мешает вам всем, правда? Не плачет. Не подтверждает красивую легенду. Не выглядит наследником, которого можно показать роду.

Она побелела.

— Замолчи.

— Почему? Потому что ты знаешь, что он не был зачат как ребёнок?

Гиорги Арагвели шагнул вперёд.

Он не повышал голоса. Такие люди редко повышают. Они привыкли, что мир наклоняется к ним сам.

— Княгиня Орбелиани, ваше состояние после испытаний явно нестабильно. Вы ворвались в зал признания с опасными детьми, изгнанником и призрачными проявлениями. Вы угрожаете роженице и новорождённому. Совет имеет право немедленно изолировать вас.

Леван повернул голову.

— Нет.

Одно слово.

Но теперь оно звучало иначе, чем в Шавцихе.

Там он говорил «нет», запрещая мне идти на испытание.

Теперь — запрещал им закрыть мне рот.

Гиорги медленно посмотрел на племянника.

— Леван.

— Она не будет изолирована.

— Ты не понимаешь масштаба угрозы.

— Начинаю понимать.

— Тогда отойди от неё.

Зал замер.

Потому что это уже был не спор Совета с отвергнутой женой.

Это был разлом внутри рода Арагвели.

Леван не отошёл.

— Развод с Тамарой был построен на лжи, — сказал он.

Кто-то ахнул.

Сурен резко поднял посох.

— Князь Арагвели, осторожнее.

— Нет, архимаг. Осторожным я был слишком долго.

Он обвёл взглядом зал.

— Мне предъявляли заключения о бесплодии моей жены. О её повреждённом источнике. О магической непригодности. Я поверил. Не проверил. Не услышал её. И на основании этой лжи потребовал развод.

Слова падали тяжело.

Каждое — как камень в стену, которую строили годами.

Кетеван смотрела на него так, будто он предал именно её.

А может, в её мире так и было.

— Тамара была оклеветана, — продолжил Леван. — Её магию вытягивали. Её ребёнка забрали. Луку Орбелиани-Арагвели скрыли, повредили его душу и объявили дефектным. И сейчас Совет пытается заставить меня признать наследником младенца, созданного из украденной силы.

— Ложь! — закричал Сурен.

— Тогда опровергните документы, — сказал Тариэл.

Он бросил на пол перед чашей источника чёрный футляр.

Металлические пластины Утонувшего монастыря рассыпались по камню со звоном, похожим на детский плач.

Я достала из-под плаща одеяло Луки.

— Лука Орбелиани-Арагвели, — произнесла я. — Имя было вышито в Утонувшем монастыре. Там же мы нашли списки детей-сосудов, печати Совета, подписи Сурена, Мтиулури и Гиорги Арагвели.

Гиорги улыбнулся.

— Ткань и старые железки. Трогательно.

Я тоже улыбнулась.

— Вы очень спешите назвать доказательства мусором, князь. Обычно так говорят люди, которые знают, что на них написано.

Его глаза похолодели.

Сурен шагнул ко мне.

— Дневники мёртвой женщины, слова детей и предметы, принесённые из места, где магия искажена, не имеют силы перед Советом.

— Перед Советом — возможно.

Метка Матери гнезда на моём запястье вспыхнула.

Вторая линия — метка украденного наследника — раскрылась серебром.

Источник Арагвели застонал.

Не я заставила его.

Я только больше не мешала.

— Но я пришла не просить Совет поверить мне.

Вода Шавцихе проступила по камню тонкими ручейками. Духи за моей спиной поднялись: женщины с мокрыми волосами, дети с браслетами на тонких запястьях, тени Утонувшего монастыря, Мартина крепкая старческая сила, даже голос прежней Тамары, тихий, но не исчезнувший.

Совет отступил.

Только Гиорги не двинулся.

— Я пришла предъявить правду источнику, — сказала я.

Леван резко вдохнул.

Тариэл посмотрел на меня так, будто одновременно хотел сказать: «безумная» — и гордился этим.

Сурен побледнел.

— Вы не имеете права.

— Опять? — я почти рассмеялась. — Женщина без права. Лишняя жена. Неполноценная княгиня. Опасная хранительница. Сколько имён вы мне ещё дадите, чтобы не произнести главное?

— Какое же?

Я подняла руку.

— Свидетель.

Пламя источника ударило вверх.

Зал исчез в белом свете.

Не полностью. Люди остались, стены остались, но между ними проступило другое: память. Не моя. Не Тамары. Родовая.

Камень начал показывать.

Вот Тамара стоит у дверей кабинета Левана, бледная, с рукой на животе. За спиной у Левана — Гиорги в тени.

Вот Кетеван в золотом платье входит в Шавцихе ночью.

Вот Темур прячется за балясинами и видит, как