Узы - Лора Бет

Меня словно ударили. Я отшатываюсь, будто он физически сжал мне горло. И ведь надо было догадаться: если он готов разрушить мечту собственной дочери, то почему я должен думать, что со мной будет иначе?

Почти пятнадцать лет нашей работы, ночные смены, наставничество — для него это ничего не значит. Я был пешкой. Слова Аннализы той давней ночи отзываются эхом. Он видел во мне слабость и воспользовался ей.

— Если только… — голос Ричарда прорезает мои мысли. — Если только ты готов признать свою ошибку и исправить ее.

Я застываю, едва дыша, не зная, могу ли вообще задать вопрос.

— Докажи, что ты тот мужчина, которого я воспитывал. Что все эти годы не прошли зря. — Он делает паузу, прежде чем добавить: — Оставь ее. Уйди. Прекрати все, что у вас есть, и пусть этот разговор останется между нами. Тогда я пересмотрю все.

— Ты пересмотришь ее финансирование?

Он слегка пожимает плечом, небрежно.

— Возможно. И тебя снова включу в список кандидатов на пост.

В жизни было всего два момента, когда я ощущал себя на перепутье. Когда отец попал в тюрьму, а мать умерла, я был на грани. Был рядом с кузеном, и хотелось просто сдаться — алкоголь, наркотики, саморазрушение казались легче, чем жизнь. Но я выбрал другое: учебу, книги, работу, чтобы стать лучше, чем мой отец.

Второй момент настал на первом году ординатуры, когда я сомневался во всем. Я спрашивал себя, хватит ли ума и сил выдержать длинные смены и стресс. Смогу ли я когда-нибудь взять ответственность за чужую жизнь на операционном столе.

Я сомневался во всем, что знал, до того дня, как встретил Ричарда. Как бы Аннализа ни считала, но он научил меня всему. Он дал мне силы и уверенность, чтобы выжить в этих изнурительных сменах. Сидел со мной ночами, слушая, как я разбираю исследования, и устраивал допросы по сложным случаям. Он учил меня, как инвестировать деньги, чтобы приумножить их втрое. Именно он первым сказал, что, возможно, я подхожу на должность заведующего хирургией. С тех пор он брал меня на каждое заседание совета, на все эти угодливые благотворительные ужины, словно готовил к тому, что однажды я займу его кресло.

И теперь эта последняя мечта у него в руках, и он держит ее прямо передо мной.

Если я соглашусь, если я откажусь от самой потрясающей женщины, которую когда-либо встречал, в каком-то смысле мы все получим, чего хотим. Ричард профинансирует ординатуру Анни, и она сможет провести два года у берегов Африки, помогая тем, кто ей дорог. Она сможет прожить свою мечту. Это то, чего она хочет, чего заслуживает, и я хочу этого для нее так сильно, что готов рискнуть всем. Я бы отдал ей это, не думая о своем будущем.

Но черт возьми его за то, что он заставляет меня выбирать, и за то, что думает, что я выберу себя или его вместо нее.

— Да пошел ты, Ричард, — выдыхаю я, надеясь, что он услышит всю ненависть в моем голосе.

Он отшатывается, самодовольство с лица слетает, ноги с грохотом падают на пол. Он вскакивает, вена на лбу вздувается, палец грозит мне, дергаясь.

— С тобой покончено, Эндрюс. Можешь считать себя мертвым для меня. Это, — каждое слово выходит сквозь сжатые зубы, — это между нами закончено.

Теперь моя очередь удивляться. Я выдавливаю сухой, пустой смешок, зная, что это его взбесит еще больше.

— Давай честно, Ричард, оно вообще когда-нибудь было?

Я хватаю свою сумку, но его слова едва не сбивают с ног.

— Если ты не оставишь ее, я похороню ее.

Сумка падает на пол, и я выпрямляюсь, будто лишился воздуха. Комната кружится, и мне кажется, что я могу потерять сознание.

— Что?

— Ты слышал меня, — роняет он, откидываясь на спинку кресла. Пальцы ослабляют галстук, верхняя пуговица рубашки расстегнута. — Прекрати это, Колт, или я сделаю так, что она никогда больше не будет работать врачом.

— Не посмеешь, — рычу я.

Он усмехается коротко, жестко.

— Ты не представляешь, насколько глубоко могут вонзиться мои когти.

Раздается стук в дверь, и мы оба замолкаем. Легкие шаги по ковру, и в кабинет заходит Аннализа. Ее улыбка на мгновение освещает комнату, но она замирает, уловив наши выражения.

Она поднимает взгляд на меня, в ее прекрасных глазах — вопрос, ожидание, чтобы я сказал, что все хорошо. И я молчу.

Мой взгляд снова падает на Ричарда. Зубы впиваются в губу, чтобы не сорваться, не выложить все. Внутри клокочет ненависть, и я не могу повернуться к Анни. Не могу увидеть ее лицо, когда придется разочаровать.

Часть меня хочет закричать, выложить все карты на стол, но я знаю, что Ричард не остановится. Он хочет только победы, во что бы то ни стало. Он сумел лишить свою дочь государственного гранта, и он прав: я не знаю, на что он способен.

— Колт? — тихо спрашивает она. — О чем вы говорите?

Если бы я не держался за спинку стула, ноги бы подкосились от нежности в ее голосе. Я меняю положение, пытаюсь заставить себя посмотреть ей в глаза, но не могу. Желчь подступает к горлу, я сглатываю, закрываю глаза, позволяя боли захлестнуть грудь.

— На самом деле, — говорит Ричард, отвечая за меня, — мы с Колтом просто обсуждали пару рабочих моментов. Но, думаю, он уже закончил, верно, Колт?

Знак развилки вновь передо мной, и я закрываю глаза на секунду, умоляя разум подсказать, что важнее всего в этом мире, какой путь выбрать. И ответ я вижу сразу.

Я отпускаю спинку стула, поднимаю сумку. Перекидываю ремень через плечо, бросаю взгляд на Ричарда:

— Верно. Ухожу домой.

— Ну что ж, видимо, ждешь горячее свидание?

— Что-то вроде того, — выдавливаю я, чувствуя, как жжение в груди становится сильнее, и слова летят прямо к Анни, которая стоит рядом.

Я говорю себе не смотреть на нее, пока ухожу. Я не вынесу того, что увижу там боль. Не вынесу, что снова подвел ее. Ричард был прав в одном: я не знаю, что значит семья. Это позволяло мне пятнадцать лет быть эгоистом, выбирать себя, потому что выбирать было некого. Но все изменилось, когда я встретил Аннализу. Теперь я понимаю, почему все великие истории любви полны боли и жертвенности: иногда это единственное, что можно сделать ради любимого человека.

И, опустив голову, я молча выхожу, стараясь не задеть ее, не встретиться взглядом, пока не исчезаю за дверью.