Я тебя не любил... - Даша Коэн

class="p1">Меня скрутило и порвало — это шаровая молния шибанула мне в позвоночник и растеклась по венам раскаленными электричеством. И я выгнулась дугой, чувствуя, насколько мощно сокращаюсь на Паше, пока он сам едва ли не рычал, догоняясь вслед за мной.

А затем мы сыто и сбито дышали, обнявшись прямо там же, пока мир замедлился вращаться в разноцветном калейдоскопе. И сердце перестало выпрыгивать из труди, опьяненное дозой сладкого дурмана.

Так хорошо.

И так стыдно.

— А я вот все думаю, сколько это будет продолжаться? — совершенно буднично спросил Сенкевич, все еще будучи во мне и плавно покачиваясь, отчего я чувствовала афтершоки от пережитого удовольствия.

— Что именно?

— Ну вот это твое самокопание. Не надо! Не смей! А вдруг нас увидит муха, пролетающая мимо, и сдохнет от ужаса!

— Перестань, — прикусила я губу, чтобы не улыбнуться.

— Нет серьезно, Ань. Я тебя уже где только не валял, а ты все никак не отпустишь себя. И самое главное — не научишься быть честной перед самой собой.

— Я честна! — повернулась я к нему, а он тут же прихватил мои губы своими и углубил поцелуй, языком выбивая из меня тихий, протяжный стон.

А потом снова перешел на менторский тон.

— Нихрена подобного, моя ты хорошая. Во всех добровольных людских «страданиях» есть какая-то выгода. Надо понять твою, чтобы ты наконец-то осознала, насколько она ничтожна.

— О чем ты говоришь? — нахмурилась я.

— Знаешь, есть такие человеческие особи, которые годами твердят, что, к чертям собачьим, уволятся с нелюбимой, опостылевшей работы уже вот прям завтра. Но годами не делают этого. А все почему? А потому, что эта сраная работа дает человеку хоть какую-то, но стабильность. Да, начальник — пидорас, но вроде бы платит неплохо. Да, коллектив — говно. Но, где гарантия, что на новом месте не будет хуже? Да и у меня ведь ипотека, автокредит, и вообще, я хотел в отпуск в Турцию съездить. Уволюсь сейчас, и все пойдет по пизде.

— Ну, допустим. Только, при чём здесь я?

— Не поняла? Еще пример: живешь с нелюбимым человеком. Позволяешь какому-то Пашке Сенкевичу сладко драть тебя у стены, как последнюю шлюху. Но не уходишь — терпишь Даешь. Прогибаешься. Ломаешься. А все почему? А все потому, что хочешь своему бывшему мужу с превосходством посмотреть в глаза и рассмеяться, мол, гляди, кого ты потерял. И увидеть в его взгляде голод, жадность и страсть на грани помешательства. Это твоя выгода.

— и?

— И я думаю, что ты прячешься за своим этим пуританским фасадом, потому что тебе больше нечем козырнуть.

Больно.

Прямо в сердце!

Я дернулась и зарычала.

— Пусти!

— Ах вот же! Мы и добрались до зарытой собаки.

— Паш, отвали! — рявкнула я, но парень вдруг резко дернулся, а я только сейчас поняла, что он снова возбужден.

По максимуму!

— Все бабы «страдают» ради дела, Аня. И ты не исключение. Ко-ко-ко! Ой, я растолстела, и муж меня бросил. А все почему? А потому, что в свое время на диване лежать и в носу ковыряться было удобнее, чем работать над собой. Ой, мой муж бухает, но как я его брошу? Мне же все-таки так удобно тратить его зарплату, а не самостоятельно зарабатывать себе на кусок хлеба с маслом. Ой, я не могу найти работу и взять ответственность за собственную жизнь на себя? Мне удобно, чтобы меня гладили по головке и говорили, какая я бедная и несчастная.

— Хватит!

— Перестань себя жалеть. Ничего не изменится, если ты сама себе не признаешься, что нынешняя твоя жизнь намного лучше той, что осталась за спиной.

А будет еще круче, когда ты наконец-то честно скажешь самой себе: мне нравится трахаться, мне по кайфу быть красивой, мне офигенно быть желанной!

— Нет.

— Да, Аня! Потому что твоя гребаная добродетель — это все, что ты видишь в себе хорошего. Ой, я стану никому ненужной шлюхой, если возьму в рот! Ой, я буду пропащей шалавой, если меня трахнут раком! Ой, я буду доступной блядью, если сама честно скажу, что хочу прямо сейчас внутривагинальный массаж членом.

— Не надо, — всхлипнула я, потому что Паша снова и снова бил меня по самому больному месту.

— Надо! Иначе ты так будешь думать и дальше, не замечая того, ты на самом деле замечательная и волшебная. Что тебя можно и нужно любить не за то, что ты даешь только в темноте и под одеялом, а за твои красивые глаза, за острый ум, за музыкальный смех и способность сопереживать. Что ты манящая. Что ты желанная, красивая. Смелая. Самая лучшая! Потому что ты — это ты, а не набор замшелых правил и ограничений. Ты — женщина, которую хочется добиваться! Ты — муза! Ты — мечта!

И все это он шептал мне, когда вновь накачивал собой. Под завязку, а я наконец-то не просто слушала его. Я слышала! Реагировала! И воспринимала не набор букв, а вбирала в себя смысл его слов. И вдруг четко увидела себя такой, какой лепила меня моя покойная мать: зашоренной тихоней, которая боится чувственности, как огня, и страшится быть брошенной, если сделает, что-то за гранью дозволенного.

Меня вырастили девушкой, мир которой был раскрашен только в черно-белые тона.

Вот это — хорошо и можно.

А вот это — плохо и нельзя.

И нет цветных красок. И даже серых нет. Потому что неприлично же!

И что я получила за то, что четко следовала правилам? Ничего! Меня точно так же кинули, как и мою маму. Использовали и дали пинка под зад.

Тогда в чем смысл? Может быть, все-таки в том, чтобы жить по своим правилам, а не по тем, что навалила мне в голову разочарованная своей судьбой родительница? Возможно.

А может и нет. Я уже не знаю.

Но сейчас я точно могла сказать одно: мне, черт возьми, нравилось быть женщиной, которую хочет мужчина везде и всегда. Пусть и вот так — стоя у стены со спущенными до колен трусами.

Каков итог?

Мы с Пашей за две недели обставили новое жилье. А потом одним днем собрались и переехали в наше общее гнездышко, где теперь было сразу две кошатины: моя Хурма и его Ватсон, который вымахал уже под восемь килограмм.

И да, из старой квартиры я ничего не забрала. Даже нижнее белье и то оставила. А затем взяла на буксир Сенкевича и снизошла:

— Ну давай, сенсей, веди меня по модным бутикам и покажи, как надо быть королевишной среди серого стада.