Вознесенная - Паркер Леннокс

Существо пошатнулось, холод глубоко в него вгрызался. Иней расползся по его крыльям, утяжеляя их. В сочленениях лап образовались кристаллы льда.

Парень усилил натиск, дыхание его вырывалось отчаянными облачками пара. Под его ногами фрактальными узорами расползался лед. В воздухе над ним материализовались огромные замерзшие копья и рванули вперед.

Чудовище снова завизжало.

— Он правда может… — начал Тэтчер.

Участник замер на середине новой атаки.

Его глаза расширились. Руки вцепились в горло.

Кожа треснула, слезая, как старая краска, и под ней показалась тьма.

Дерево.

Ветви вырвались из его рта с такой силой, что зубы разлетелись, как рассыпанные жемчужины. Другие прорвались из ушей, из носа, из уголков глаз. Они росли, тянулись к небу, будто отчаянно искали свет.

Крик оборвался, древесина заполнила горло изнутри.

Через несколько секунд там, где стоял человек, осталось лишь дерево. Молодое. Крепкое. Питаемое кровью своего рождения.

— Давина, — выдохнула Маркс, и в ее голосе прозвучало то, чего я никогда от нее не ожидала, — страх. — Мы больше не охотники. Мы…

Чудовище повернуло к нам пылающие глаза.

— …добыча, — закончила я, вскакивая на ноги.

— Бегите, — сказал Тэтчер.

И мы побежали.

Позади нас крик твари целиком поглотил тишину.



Преследование



Крылья мерзости колотили по воздуху над нами, каждый взмах валил деревья, словно спички. Я кувыркнулась через корень, и новые рога зацепились за ветку так, что мне едва не вывернуло шею. Перед глазами заплясали звезды. Вес рогов… боги, от этого веса я готова была рухнуть на колени в любой момент.

— Сюда! — крик Маркс прорезал визг твари.

Слева взорвался массивный ствол. Щепки и золотистая смола брызнули мне в лицо, обжигая кожу в местах касаний. Когти существа — мечи, по сути, самые настоящие мечи — прошили кору и древесину, как бумагу.

— Быстрее! — слово вырвалось из горящих легких.

Мы перелетели через поваленное бревно. Позади раздался еще один сотрясающий землю грохот: тварь приземлилась ровно там, где мы только что стояли.

Земля дрогнула. Еще раз. И еще. Теперь она гналась за нами, каждым шагом посылая ударные волны по лесной подстилке.

Мелькнуло движение между деревьями — кто-то еще бежал параллельно с нами. Та же спотыкающаяся походка, которую я заметила раньше, когда только попала в этот лес.

Перед нами разверзся овраг футов шесть в ширину, внизу мчалась черная вода. Маркс не колебалась ни секунды. Она рванула через разрыв с решимостью, которая бывает у тех, кто всю жизнь убегает от смерти, и жестко приземлилась на другом берегу, перекатившись, чтобы погасить удар от столкновения с землей.

Следом прыгнул Тэтчер, длинные ноги легко перенесли его через пропасть, несмотря на то, что рога сбивали равновесие.

Я отступила на три шага, разбежалась, и…

Мокрые листья предали меня у самого края. Нога соскользнула. На один ужасный миг я полетела вниз, к черной воде, рога тянули меня, как якорь. И тут рука Тэтчера сомкнулась на моем запястье, его лицо перекосилось от напряжения, когда он вытаскивал меня обратно на твердую землю.

— Я держу тебя, — выдохнул он. — Всегда держу.

Клюв мерзости показался на краю оврага. Мы уставились друг на друга через пространство — хищник и добыча, застывшие в мгновении страшного взаимного понимания.

Потом она расправила огромные крылья и прыгнула.

— Двигайтесь! — прокричала Маркс, хлестнув момент, словно плетью.

Мы рванули глубже в лес, уходя на запад, прочь от шума реки, туда, где деревья росли так тесно, что их стволы соприкасались. Три пика исчезли за пологом крон, и у нас не осталось ориентира, только необходимость бежать. Здесь тварь не могла последовать за нами: размах крыльев был слишком велик, туша слишком массивна для узких проходов.

Но я слышала, как она кружит над нами, вопя от ярости и бессилия. Коготь наугад пробил крону в поисках добычи, которую тварь чувствовала, но не видела. Мы прижались к стволам, затаив дыхание, пока смерть тянулась к нам на расстоянии каких-то дюймов.

Наконец наступила благословенная тишина. Крики твари стихли, а потом вовсе исчезли.

Мы рухнули в ложбинку, образованную тремя громадными деревьями. Мы преодолели не меньше мили по пересеченной местности. Звук реки исчез, уступив место зловещей тишине глухого леса. Без пиков и без солнца темнота стремительно сгущалась, и я понятия не имела, куда мы теперь смотрим.

Срань господня.

Каждая мышца в теле вопила, умоляя о пощаде.

— Ну что ж, — Маркс вытерла кровь с виска, где рога разодрали свежие раны. — Бодрит.

Тэтчер осел рядом со мной, тяжело дыша.

— Мы вообще здесь в безопасности?

— Пока что, — я осторожно коснулась кожи головы, поморщившись от влажности. — Но они все еще охотятся там, снаружи. И ночь на подходе.

Через нашу связь зеркально отразилась усталость. Но под ней таилось отчаяние.

— Мы не можем сражаться с ними, — тихо сказал Тэтчер. — Ты видела, что случилось с тем участником?

Образ вспыхнул за сомкнутыми веками — ветки, прорывающиеся из его рта, отчаянные руки, царапающие лицо, пока кора пожирала его изнутри.

— Он использовал свои способности и стал деревом, — ровно сказала Маркс. — Значит, силы под запретом.

— И оружие тоже не работает, его стрелы просто растворялись на шкуре твари. — Так что нам делать? Как дожить до рассвета?

— Подождите, — голос Тэтчера зазвенел внезапным пониманием. — Вспомните, что говорила Давина. Про естественный порядок. Про то, что у всего есть свое назначение.

Я увидела, как в его глазах загорается осознание.

— Мы больше не охотники, — продолжил он. — В тот момент, когда эти короны изменились, мы стали чем-то другим.

— Добычей, — выдохнула Маркс, коснувшись рогов.

— Именно. Давина заставляет нас подчиняться балансу природы, — сказал Тэтчер. — Добыча бежит. Прячется. Выживает, будучи умнее, быстрее и хитрее охотников.

— Значит, мы не можем дать отпор, — вся тяжесть нашего положения обрушилась на меня. — Поэтому оружие растворяется. Поэтому использование силы превращает тебя в дерево. Добыча не нападает, она приспосабливается.

Тэтчер глубоко вдохнул.

— Но вот что меня гложет, — продолжила я. — Все это Испытание кричит именем Давины. Охота, трансформация, естественный порядок, все ее почерк. Но где Торн?

— Его голос объявил об изменении, — напомнил Тэтчер. — После рога.

Маркс подумала и предположила:

— А может, мы вообще не туда смотрим.

— В каком смысле?

— Не знаю. Но если это Испытание курируют они оба, значит, все не может сводиться только к бегу и пряткам.

Тишина сомкнулась над нашим убежищем. Снаружи лес стих, не слышалось