Чужие под одной фамилией - Александра Новикова

Неужели она реально считает меня таким животным? Что я наброшусь на неё просто из-за взгляда?

Я сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Боль в жевательных мышцах немного отвлекла от желания орать и оправдываться, что я не такой. Ника наконец подняла на меня взгляд. В её глазах была такая честная, выжигающая беспомощность, что у меня перехватило дыхание.

— А я не хочу, Ян. Совсем. Ни секса, ни чувств, ни всей этой... близости, — она всхлипнула, и беспомощно повела рукой по одеялу, словно пытаясь нащупать границу между нами. — Я просто хочу спокойствия. Ян, я не выдержу, если ты будешь чего-то ждать от меня. Если я теперь буду для тебя… — она запнулась, подбирая слово, — Функцией.

Функцией.

Это слово ударило сильнее, чем ожидал. Значит, вот кто я для неё теперь — угроза, ждущая своей очереди. Я почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, Ника боялась собственного дыхания, лишь бы я не истолковал его как согласие. Мне захотелось вскочить, уйти, хлопнуть дверью, просто чтобы не слышать этого, но я заставил себя остаться на месте.

Дыши, придурок. Просто дыши, не пугай её.

Я смотрел на её руку на одеяле и понимал, что сейчас любая моя попытка доказать, что она для меня — всё, а не "функция", будет звучать как очередная ложь. Ника судорожно сжимала в кулаке бумажный комок, едва успевая вытирать слезы. Горло сдавило так, что слова приходилось выталкивать силой, через боль. Но я должен был это произнести. Обязан извиниться, даже если она не простит.

— Ника… пожалуйста… — голос сорвался, превратившись в какой-то жалкий хрип, но мне было плевать на гордость. — Прости меня. Пожалуйста, прости. За ту ночь. За то, что не остановил. За то, что не нашёл другого выхода.

Я ждал, что она отвернётся, закричит. Но она резко вскинула на меня красные от слез глаза, испуганные, но в них вдруг промелькнуло что-то ещё.

— Ян, ты... Я ведь… я думала, что первый раз — это всегда грязь и боль. Что будет намного хуже. А ты… — она запнулась, её голос дрогнул, и она снова вытерла глаза очередной салфеткой. — Он оказался лучше, чем я ожидала. Ты не виноват, это я тебя уговорила.

Её слова ударили меня сильнее, чем любой замах Никиты или отца.

Лучше, чем ожидала.

Меня едва не вывернуло от этой фразы. Я почувствовал, как внутри закипает какая-то дикая, злая беспомощность. Хотелось орать:

Замолчи! Не смей меня оправдывать!

Она была готова к насилию, к тому, что её сломают, потому что всю жизнь её окружали такие люди. И то, что я был с ней бережным, для неё стало откровением, хотя для меня — это всё равно оставалось предательством её доверия. Она прощала меня за то, что я сам себе простить не смогу.

— Нет, — я тихо перебил я её. — Ты должна знать. Я не могу делать вид, что всё нормально. Мне мерзко от себя, Ника. Я ненавижу тот поступок. Я… — я сглотнул. — Мне так жаль, что тебе пришлось через это пройти. И пусть ты сказала "да", пусть я сто раз спрашивал… Результат один — ты теперь боишься. Боишься меня. Боишься прикоснуться, боишься, что я пойму тебя неправильно.

Её снова накрыло. Ника резко отвернулась, и я увидел, как задрожали её плечи. Она плакала беззвучно, и это было хуже любого крика.

— Не хочу, чтобы ты думала, что я теперь чего-то жду, — продолжал уже почти шёпотом, обращаясь к её спине. — Я ничего не жду, Ника. Слышишь? Никаких обязательств, никакой "платы". Я хочу, чтобы ты снова могла просто дышать рядом со мной. Чтобы знала, ты — человек, а не вещь. И ты мне ничего, совсем ничего не должна.

Ника медленно повернулась ко мне. Её мокрое от слёз лицо, выглядело в полумраке совсем беззащитным. Она долго смотрела на меня, словно заново училась доверять сказанным словам. Потом неловко потянулась вперёд, сдвинувшись на несколько сантиметров, но тут же замерла, испугавшись собственной смелости.

— Ян… Я… — она запнулась, боясь продолжить. — Можно я тебя обниму?

Сердце рухнуло куда-то в пустоту — мне стало тошно от того, что я довёл её до этой точки, до этого унизительного, испуганного шёпота.

— Да. Конечно можно, — ответил сразу, без раздумий, хотя внутри всё выло от осознания, что я не заслуживаю даже стоять рядом с ней. — Ты можешь обнимать меня когда угодно, в любой момент. И послушай меня, пожалуйста, внимательно, Ника, — я говорил медленно, чтобы каждое слово навсегда врезалось в её память. — Никакие твои объятия, никакие жесты, взгляды или то, как ты одета — ничего из этого никогда не станет для меня автоматическим разрешением. Ты ничем и никогда не сможешь меня "спровоцировать".

Мои ладони вспотели, и я незаметно вытер их об одеяло, ненавидя себя за эту слабость. Положил руку ладонью вверх на одеяло, между нами, но не двигал к ней. Просто оставил там, как открытое приглашение, которое она могла проигнорировать. Ника вытерла глаза, и словно решилась. Медленно, неловко, точно пробуя лёд на прочность, она подалась вперёд и коснулась своей рукой мою. Внутри всё натянулось, как струна, мышцы предплечья задеревенели, я боялся даже мизинцем шевельнуть, чтобы она не восприняла это за попытку перехватить инициативу.

А в следующий миг она сорвалась, и с коротким, надрывным всхлипом буквально врезалась в меня, вцепившись пальцами в мою майку на груди, сминая ткань так, будто от этого зависела её жизнь. Я ждал, что она возненавидит меня, а она… она вжималась в меня так, словно я её спасение.

Сука, какой же я урод.

Я замер на секунду, а потом максимально осторожно положил руки ей на спину. Ника вздрогнула от этого первого касания, но тут же прижалась ещё сильнее, вжимаясь в меня так, что, казалось, между нами не осталось даже воздуха.

— Я клянусь тебе, Ника, — тихо сказал я, моя рука, привыкшая к тяжёлой работе на стройке, легла ей на затылок, а пальцы осторожно зарылись в тёмные волосы. — Я всегда буду ждать твоего слова. Даже если мне будет казаться, что я всё понимаю — я буду ждать. Ты больше не должна контролировать каждый свой вздох рядом со мной.

В горле стоял колючий ком, глаза жгло, и я вновь прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы не дать волю слезам. Хотелось разрыдаться прямо ей в макушку от этой несправедливости. Она прощала, пока я медленно убивал себя, и это было невыносимо.