Чужие под одной фамилией - Александра Новикова

Ночью всё же было нормально, ты сама прижалась. Почему сейчас по-другому?

Я не понимал что происходит, а Ника судорожно натянула на себя одеяло, прижимая его к груди, как щит. Костяшки её пальцев побелели, а плечи задрожали. Ника заговорила слишком быстро, почти задыхаясь:

— Прости, прости, я… я не хотела… я не должна была так…

Она смотрела не на меня, а на мои руки, которые всё ещё помнили тепло её спины. Я почувствовал, как к горлу подкатывает раздражение и какое-то тупое отчаяние, но тут же подавил его.

Она напугана, Ян, она напугана тобой, не дави на неё, блять.

— Ника, — я заговорил очень тихо и хрипло, стараясь, чтобы голос не дрожал, и сразу поднял ладони перед собой. — Всё хорошо. Правда, ты просто спала, ничего страшного не случилось.

Ника всё ещё дышала неровно, рвано, но хотя бы перестала извиняться. Я видел, как она судорожно сжимает край одеяла, пытаясь спрятать дрожащие пальцы.

— Ты можешь… — заговорил я снова, повторяя те же слова, которые вколачивал в неё вчера, как сваи в фундамент, через силу подавляя желание выругаться от того, как сильно она меня боится. — Ты можешь обнимать меня, трогать, просто прижиматься, если тебе холодно или страшно. В любой момент, Ника. Даже если через секунду ты передумаешь и захочешь уйти. Я никогда не подумаю, что это что-то большее. Никогда, клянусь.

Она смотрела на меня несколько бесконечных секунд, словно сканировала, выискивая в моих глазах ложь или тень того самого желания. По моей спине скатилась капля пота от напряжения. Я не отводил взгляд. Это было охереть как тяжело — смотреть ей прямо в глаза и не выдать, как я люблю её и как хочу защитить. Боялся, что она увидит мою собственную дрожь и примет её за что-то другое.

Сука, как же сложно просто быть "безопасным".

Наконец она кивнула. Сначала неуверенно, едва заметно, но потом её плечи чуть опустились. Напряжение не ушло, оно просто перестало быть таким острым, режущим.

— Спасибо, — тихо, произнесла она.

Я выдохнул медленно, осторожно, стараясь не выдать, насколько сильно меня самого колотило от страха, что она сейчас сорвётся.

— Хочешь гренки? — спросил, стараясь, чтобы голос звучал буднично, как будто это самое обычное утро, а не рассвет после самого тяжёлого разговора в моей жизни.

Ника чуть оживилась, в глазах мелькнул интерес, и она снова кивнула, на этот раз уже увереннее.

— А… — она замялась, глядя на свои руки, а потом робко подняла взгляд. — А ты можешь научить меня их готовить?

— Конечно могу, — я не сдержал лёгкую улыбку, первую за эти бесконечные дни. — Там вообще ничего сложного, ты быстро научишься.

В её взгляде мелькнула жизнь, и какая-то детская, чистая искорка. Словно возможность самой приготовить завтрак в этой обшарпанной воронежской кухне была для неё важнее всех званых ужинов из прошлой жизни.

— Тогда… мне сначала надо в ванную, — сказала она.

Ника осторожно выбралась из-под одеяла, стараясь не задевать меня, но уже без того дикого ужаса в движениях.

— Хорошо, — ответил я, стараясь не двигаться, пока она рядом. — Я тогда ещё полежу немного.

Проводил её взглядом, чувствуя, как в груди наконец-то перестаёт ныть. Мы не починили всё сразу, но хотя бы начали. Ника дошла до двери, но вдруг остановилась, обернулась, сделала шаг назад к комоду и выключила маленькую лампу — ту самую, что горела всю ночь. Я забыл про неё, а потом было уже не до света. Когда дверь в ванную закрылась, я наконец позволил себе выдохнуть по-настоящему, всей грудью.

Бля-я-ять.

Меня накрыло такой усталостью, что откинувшись на подушку, уставился в серый потолок, чувствуя, как мелко дрожит тело — чёртова бессонная ночь. Нащупал на полу телефон, открыл переписку с Никитой, и написал скомканное сообщение. Расписывать не хотелось, так как через пару часов и так встретимся на стройке.

Я:

"Мы поговорили. Было жёстко, но вроде всё заебись. Живы."

8:14

Я нагло врал сам себе, ни хрена не "заебись". Ника до сих пор боится лишний раз взглянуть на меня, чтобы я не счёл это приглашением. А я… я всё ещё ненавижу себя так, что зубы сводит. Каждую секунду той ночи хочется вырезать из памяти ржавым ножом.

Ответ пришёл почти мгновенно, словно Никита действительно сидел всё время с телефоном в руках, не выпуская его ни на минуту.

Никита:

"Слава богу. Рад за вас, мелкий. Держись там."

8:15

Я отбросил телефон на одеяло.

Держись.

Легко сказать. Нам теперь по этому минному полю ещё хрен знает сколько ползти, пока она реально не поверит, что я ей не враг. Пока я сам не поверю, что не конченый ублюдок. Минут через пятнадцать Ника вышла из ванной. Волосы по краю лица чуть намокли, кожа порозовела от горячей воды, и выглядела она… тише. Не спокойнее, нет, просто больше не "на грани". Она замерла в коридоре, глядя на меня почти с ожиданием. Я как раз взялся за ручку двери, собираясь сменить её в ванной.

— Я быстро, — сказал я, стараясь не задерживать на ней взгляд слишком долго, чтобы не смущать. — Можешь пока достать всё? Хлеб, два яйца, молоко и сливочное масло. Сковородка в нижнем ящике, справа от раковины.

Ника кивнула так серьёзно, словно я выдал ей секретный план по спасению мира, и сразу направилась к шкафам. Было что-то цепляющее в том, как она, дочь миллионера, теперь сосредоточенно ищет сковородку на моей убитой кухне. Смывая с лица остатки бессонной ночи слушая, как за стенкой тихо хлопает дверца холодильника. Это были звуки нормальной жизни. Жизни, которую я, вопреки всему, очень хотел для нас сохранить. Когда вернулся на кухню минут через пять, всё уже было разложено на столешнице рядом с плитой.

— Отлично, начнём, — сказал я, стараясь подбодрить её голосом, достал глубокую суповую тарелку и пододвинул к ней. — Вот сюда разбей яйца.

Ника осторожно взяла яйцо, ударила им о край тарелки медленно, сосредоточенно, будто от этого зависело что-то гораздо большее, чем просто еда. Я сказал налить немного молока — примерно столько же, сколько получилось яиц, — и взбить всё вилкой. Она ловила каждое моё слово, кивала и повторяла движения в точности так, как я показывал, боясь пролить хоть каплю.

Я стоял рядом, облокотившись спиной о столешницу, и просто смотрел. Это было странно, почти до боли умиляюще —