Я тебя не хочу - Елена Тодорова

И моя воля расщепляется в воле Люцифера.

Ума не приложу, зачем ему нужен зрительный контакт во время этого сексуального штурма. Это ведь так интимно. А мы не возлюбленные. Мы никто. Смотрим друг другу в глаза и трахаемся. Просто трахаемся. Ничего больше.

Кровать скрипит нереально.

Я всхлипываю и стону. Фильфиневич хрипит и задыхается. Вжимаясь в мое тело, очень быстро двигается. Стремительно натирает те самые точки, из-за которых внутри меня начинается пожар. Горю так сильно, что кажется — не выживу. Но мне плевать. Со мной происходит что-то странное. Я распахиваю бедра шире, а теснота не ослабевает. Духота не отпускает. В каком-то совершенно невообразимом порыве поднимаю ноги выше и выше. Пространства между нашими телами нет. Но Дима их подхватывает, позволяет втиснуть между нашими грудными клетками. Охреневая, сипло матерится, когда закидываю ноги ему на плечи. Накидываясь на мой рот, вдалбливается еще яростнее, еще жаднее, еще отчаяннее.

С влажными шлепками ударяясь пахом о мою плоть, Люцифер выводит наше безумие на новый виток. Вытягивает на запредельную высоту.

Я окрестила графа Фильфиневича животным. Прямо сейчас я чувствую себя такой же дикой.

Напряжение внутри меня растет с каждой секундой. И неважно, входит Фильфиневич в этот момент или выходит. Любое движение заставляет меня трястись от удовольствия. Трястись до визга, который, слава ему, приглушает Дима.

Острая вспышка наслаждения проносится по моему телу сверхмощными разрядами. Стискивая член, я рыдаю, потому как кричать Люцифер не позволяет, а мне приходится как-то расходовать энергию, которая разбила организм во время взрыва гиперновой.

Не менее сокрушительный оргазм настигает Фильфиневича. Выдав в мое лоно последний глубокий толчок, он так сильно содрогается, что, кажется, этими вибрациями пробивает меня. Кровать издает финальный, будто смертельный скрип и проваливается в середине ниже, чем когда-либо прежде. Но эти звуки не заглушают стон, который Дима сливает мне в рот.

Черт возьми!

Чувствовать в себе пульсацию члена во время эякуляции — это нечто запредельно фантастическое. Это продлевает мое удовольствие. Возносит до небес.

После падения голова долго кружится, но я бойко отталкиваю Фильфиневича и поспешно принимаю сидячее положение.

Промокнув влажную кожу лица и тела майкой, быстро натягиваю трусы. Между ног тоже мокро, но я не решаюсь вытираться там при Диме. Свалит, побегу в душ. А пока отправляюсь к шкафу за чистой футболкой. Набрасываю и возвращаюсь к душегубу.

Он уже ремень застегивает. Скоро уйдет.

— Хм… — толкаю с умышленной насмешкой. Фильфиневич, конечно же, в ту же секунду напрягается. Вскидывая взгляд, застывает в ожидании грозового продолжения. — А ведь в этот раз и пяти минут не продержался, Владыка… Хм… — кривлю губы в издевке.

— Да, блядь… — рычит ненавистный Гоблин. Схватив меня за плечи, дергает на себя, чтобы с угрозой прохрипеть: — Шмидт... Ты сама виновата! Надо было еще выше ноги задирать!

Сгораю от стыда, но себя не выдаю. Как и то, что внутри до сих пор гудит все. Исходит жаром и пеплом остывающий после извержения вулкан.

— Плохому танцору, Димочка, известно, что мешает, — тяну с улыбкой нараспев.

— Не беси меня, служанка!

— Так уберись из моей комнаты, Господин!

— Сейчас, блядь, уберусь, — цедит агрессивно, едва не проламывая мне своим лобешником череп. — Вообще-то я пришел, чтобы отругать тебя за открытое окно. Из-за тебя, идиотки, сейчас здесь!

— О, Боже мой! — восклицая, делаю вид, что это заявление поражает в самое сердце. К нему ладонь в театральном жесте и прижимаю. А через миг как рявкну: — Что, блин? Ну-ка повтори! Ты мимо моего открытого окна пройти не смог, а я виновата?!

— На территории усадьбы произошло убийство, дура! Убийство, блядь! — чеканит он в ответ. — Где-то здесь шароебится настоящий психопат, а ты окна настежь открываешь!

После этого напоминания на мгновение забываю, что должна над ним измываться.

— Так ты веришь, что тетю Лиду убили? — выдыхаю полушепотом.

По лицу Фильфиневича вижу, что перемена тональности и мой потухший взгляд вызывают у него замешательство.

— В смысле — верю, Шмидт? — уточняет он раздраженно, но в разы спокойнее. — Есть тело. Есть результаты вскрытия. Какие еще могут быть сомнения, блядь?

— Мне кажется, ты знаешь больше, чем остальные, — шепчу с каким-то упреком. — Почему мне говорить не хочешь? Не доверяешь?

Дима отводит взгляд и выдает тяжелый вздох.

Пока возвращает мне свое внимание, внутри все переворачивается.

— Давай подумаем, Шмидт, — проговаривает он неожиданно рассудительным тоном. Я раньше от него такого не слышала. По крайне мере, в свою сторону. — Ты точно знаешь, что убийца не я. Я точно знаю, что это не ты. Все остальные? Под подозрением. В этом доме мы можем доверять только друг другу.

От этих слов и того единства, которым они связаны, на душе у меня впервые за последние дни становится тепло и спокойно.

Черт…

Едва осознаю свои ощущения, ругаю себя.

— Ты несешь какую-то ахинею, Господин! Твои родители вне подозрений. Ведь ты же им веришь априори? Тебе не надо быть рядом с ними, чтобы понимать, что они на такое неспособны, разве нет? Ты знаешь, кто это сделал? Это Марк Дмитриевич, да? Я слышала ваш разговор! Ты обвинял его! Почему врешь сейчас?! Ладно, мне! Следователю ты что сообщил?!

Все сказанное мной Люцифера явно шокирует. Хоть он и пытается это скрывать, замечаю. Особенно выразительными его эмоции становятся, когда он отходит в сторону и, меняя тему, сухо заявляет:

— Знаешь что? Я думаю, было больше пяти минут. Шесть минимум.

— Черта с два, Димочка! — высекаю я стервозно.

Подразумеваю не суть проблемы. Лишь заявляю, что ему не удастся соскочить и оставить без ответов вопросы, которые он во мне пробудил.

Но самолюбивый Нарцисс воспринимает мой выпад на свой эгоцентричный счет, оскорбляется и вдруг обиженно требует:

— Часы верни, Шмидт.

— Что? — теряюсь я.

— Это фамильная ценность.

— Ошибаешься. Они принадлежат мне, — заявляю я с невесть откуда взявшейся уверенностью.

— Верни, Шмидт, — давит, пожирая меня демоническим взглядом. — Если, конечно, не хочешь сгнить в тюрьме.

— Ты меня прикроешь, — парирую с тем же железным убеждением.

Фильфиневич морщится.

— Ты рехнулась? — спрашивает не для красного словца. Звучит так серьезно, будто в самом деле ставит под сомнение мой рассудок. — С какого перепугу мне тебя прикрывать?

Колет сердце. И чем мучительнее эта боль, тем шире я улыбаюсь.

— А зачем тебе эти часы? Пять минут отмерять? Так они не работают! — глумлюсь на эмоциях. — Ладно. Короче, — выпаливаю, злясь в первую очередь на себя. — На самом деле я собираюсь увольняться, Дим, — говорю то,