Я тебя не хочу - Елена Тодорова

Нацепив маску исключительного похуизма, беру один из стоящих за костровой зоной металлических стульев, чтобы вернуться с ним и сесть за стол-очаг. Вспоминая, как точно таким же служанка швырялась в меня, борюсь с желанием расфигачить его на нитратной репе Шатохина. А когда думаю о том, что было после, еще сильнее желаю. В собственной башке пульс шарашит как неуправляемый зенитно-ракетный комплекс.

Стихийная чертовщина.

Садясь, выбираю место подальше от бесящей меня парочки.

— Ладно, шутки в сторону, сладкая, — выдает ебливый тоном, который он сам, вероятно, считает сексуальным. Лично у меня от него сводит зубы. Когда со скрипом их сжимаю, нервные импульсы уходят ниже и отзываются ноющей болью под ребрами. Спустя несколько вдохов там образуется сосущая дыра. — Меня зовут Даниил.

Чтобы не выплюнуть стертые в бессильной злобе зубы, осознанно распахиваю рот.

Вдох. Выдох. Вдох.

Напряженно выдвигая нижнюю челюсть, вожу ею как разводным мостом. После, наигравшись, но не успокоившись, прикусываю верхнюю губу. Со скрытой психопатической яростью разрезаю стейк ножом. Увидев кровь, шумно втягиваю ноздрями горячий воздух.

— Не уверена, что запомню, — отзывается служанка. — Лось поярче будет, — выдав это, запихивает в рот остатки картофельного шарика и, причмокивая, облизывает от жира пальцы.

Шизик внутри меня решает, что выглядит Шмидт в этот момент одновременно и отвратительно, и эротично. Если бы не знал ее, решил бы, что с определенным намерением так возбуждающе прихватывает пальцы своими ведьмовскими вишневыми губами. Оставаться в трезвом уме и не представлять поганку с членом во рту в этот момент невозможно. Но, сука, беда в том, что Тоха, я уверен, видит в своем воображении ту же картинку.

— А ты, и правда, хамка, — заключает он вслух, глядя на Шмидт с еще большим интересом.

Как и в любой другой день своей бессмысленной жизни, она растрепанная и неухоженная. Выбившиеся из кос пряди небрежно торчат и в некоторых местах свиваются в убогие локоны. Черное дерьмо вокруг глаз тоже на месте. Но, сука, как же долбаный фиолетовый сарафан этой адской ведьме к лицу! Он не только выгодно оттеняет черты, но и наделяет худенькую бунтарку иллюзорной нежностью.

Часть своих мыслей нахожу в блядских глазах Шатохина. И желание убивать цветет внутри моей души как никогда буйно.

— Говорю, как есть, — толкает служанка простодушно, впиваясь зубами в очередной картофельный шарик. — С чего вдруг мне запоминать твое имя? Ты не сделал ничего выдающегося. В моей жалкой судьбе и вовсе никакой роли не играешь. Что? — это она выпаливает, когда ловит на себе взгляды всех присутствующих. — Такова правда жизни! Вы же не станете врать, что запоминаете имена всех, кто вам их сообщает?

— Ну… — протягивает задумчиво Варя. — Всех, пожалуй, нет.

— Определенно, нет, — заключает Бойка куда более уверенно.

— Если мы сейчас зайдем вдвоем в дом, ты запомнишь меня, Фиалка, — заявляет с похабной ухмылкой ебаный лось Тоха. — У меня много скрытых талантов.

Это больше, чем я готов терпеть. Но, к моему дьявольскому везению, Шмидт вскидывается быстрее, чем я себе это позволяю.

Направив на Шатохина вилку, дикарка сердито тарахтит:

— Скрывай их и дальше. Если, конечно, не хочешь кое-чего лишиться, лось!

— Чего это? — напрягается тот, в то время как Бойки и Чара смеются.

— Еще один гнусный намек в мою сторону, и я проткну тебе глаз, — уточняет Шмидт.

«Моя девочка!» — думаю, прежде чем соображаю, что это значит.

Растягивая в злорадном оскале губы, попутно хмурюсь. Но усилием воли успешно гоню из головы все лишние мысли.

Замешательство на самоуверенной роже Тохи — лучшее, что я видел сегодня. Вся наша компашка еще громче ржет. Даже кроха Нюта вслед за гогочущим отцом заливисто хохочет.

— Окей, Фиалка, — роняет лось растерянно. Бросив на меня хитрый взгляд, добавляет: — Значит, покос графской гривы — твоих рук дело? Я правильно понимаю?

Сквозь мое тело проносятся горячие волны стыда и ярости. Это сочетание способно сделать меня крайне жестоким. По отношению к Шмидт, не к Шатохину. То, что он и остальные смеются, как ни странно, каких-то особых эмоций не вызывает. А вот порозовевшая служанка заставляет свирепеть.

— Не совсем моих, — говорит гадина с дерзкой усмешкой. Когда скрещиваем взгляды, языки полыхающего между нами пламени становятся выше и интенсивнее. — Я только показала, какая длина шерсти должна быть у Господина. Детство закончилось. Пора отрезать хвостики.

С-с-сука…

Как ей шею не свернуть?!

Я словно полностью в том потрескивающем огне оказываюсь. И я не плавлюсь. Каждая высвобождаемая эмоция высекает новые искры.

— Не думай, что я тебе это спустил, — цежу сквозь зубы. — Просто еще не пришло время для расправы, зверушка.

Она бледнеет. Однако это является слишком жалким удовлетворением для бушующей во мне жажды мести.

— И что же ты сделаешь, Владыка? — спрашивает Шмидт, посмеиваясь. — Отрежешь мне косу?

— Это слишком предсказуемо. Дело ведь не в волосах, — мрачно отвечаю я.

И снова улыбка служанки, хоть ненадолго, но тает.

— О, ну я с интересом жду твоих выходок, Хозяин. Они всегда такие кринжовые!

— Это ты мне говоришь? — отзываюсь с демонстративной леностью, которая, конечно же, не имеет ничего общего с тем, как я себя на самом деле чувствую. — Твои выходки даже перечислять стремно.

— Да что ты! — ерничает Шмидт, прицокивая языком.

Умышленно оставляю этот возглас без ответа.

— Так и не связывайся со мной! — злится служанка.

А я ухмыляюсь.

— Да забей ты на него, — встревает штопанный гондон Шатохин, подмигивая мне и перехватывая внимание моей собственности. — С вилкой услышал. Давай, Фиалка, о философии жизни поговорим. Что для тебя главное?

Шмидт, как и я, вопросу удивляется. Пока, облизывая пальцы, думает над ответом, убеждаю себя, что мне неинтересно его услышать.

— Главное в жизни… — протягивает с включившимся энтузиазмом. — Понять, зачем моя душа пришла в этот мир. Ну знаете… — выдает, сдабривая свои рассуждения жестами и мимикой. — В чем мое предназначение?

— Как и у всех нас — быть счастливой, — подсказывает ей Варя.

— Необязательно, — мотает головой служанка. — Не у всех в жизненную программу заложено счастье. У души есть более глобальные цели. Как правило, ей суждено пройти какие-то испытания, чтобы стать мудрее и сильнее. Вернуться на небеса с новым опытом, — выписывает, повергая всех нас в некоторый, блядь, шок. Выдерживает паузу. А потом, якобы довольная произведенным эффектом, смеется. — Я пошутила! О Боже, конечно, пошутила! Видели бы вы свои лица!

А мне вдруг кажется, что нет. И это понимание неясным образом пригружает менталку.

— Очень смешно, — хриплю я.

— Откуда мне знать, что в