Я тебя не хочу - Елена Тодорова

жизни главное? — продолжает Шмидт, игнорируя мой комментарий. — У меня очень маленькие цели, — тем не менее заявляет это с определенным чувством собственной важности. И начинает перечислять: — Не умереть от голода. Не замерзнуть от холода. Не нагрешить на казнь в аду. Не двинуться кукухой. Все.

— С последним поздно ты спохватилась, — хмыкаю я иронично. — Да и грехов у тебя предостаточно.

— Прости, я разве спрашивала твоего мнения? — выдыхает сучка ехидно. — Или ты думаешь, оно кого-то в принципе волнует? Спойлер: нет.

— Рот офф, Шмидт, — вялым рыком затыкаю ее я.

— Сам закрой!

— Дура!

— От дурака слышу!

— Я тебя сейчас, на хрен, выволоку вон!

— О, ну давай! Попробуй!

— А лучше сразу сожгу!

— Так, все! Брейк, — встревает миролюбивый, мать его, Чара.

Бойка, сука, ржет и выдает:

— Не знаю, сожжешь ли ты ее, брат, а она тебя уже подожгла.

— Пусть меня спиздят инопланетяне, подожгла, — поддакивает ему Тоха.

Бросаю взгляд на Нюту, чтобы убедиться, что она уснула, прежде чем отчеканить:

— На хуй оба валите.

— Эм-м… Может, и правда, успокоитесь… Не стоит ссориться… — мямлит неожиданно Шмидт.

— Не волнуйся, Фиалка. Это не ссора. Так, игра слов.

— Да, ерунда, — уверяет ее Бойка.

Я молчу.

А Тоха, сука, клоун, продолжает:

— Филя в нашей компании тот самый чемодан без ручки… Блядь… Что я вспомнил… — резко начинает ржать. — Помните, как мы пару лет назад летали на горнолыжку в Австрию?

— И че? — хмурится Чара.

— И че, и че, — продолжает посмеиваться Тоха. — В аэропорту Зальцбурга Прокурор, Филя и я поспорили, кто первый схватит один из чемоданов с багажной ленты. Вы с Бойкой, естественно, тоже подключились… Да вижу я, что вы уже вспомнили! Притесь на здоровье! Дайте девчонкам расскажу! Толкались мы, значит, толкались… Чемодан, мать его, прошляпили. Он проехал мимо. И вдруг! Наш граф решил сигануть следом! Заскочил на ленту, потерял равновесие и заехал вместе с чемоданами за шторки! Вы, блядь, представляете лица находящихся снаружи австрийцев?!

— Что, в принципе, делаете и сейчас, — ворчу я и тоже смеюсь. — Реально гонячий был случай.

Чара похлопывает меня по плечу и, не переставая гоготать, толкает благодарочку:

— Спасибо, брат! Есть что вспомнить!

Но громче всех, что неудивительно, ржет паршивка Шмидт. Раскачиваясь на стуле, она то зажимает рот ладонью, то утирает слезы.

— Та поездка полный набор треша собрала, — говорит Бойка. — Прокурор уснул в уличном джакузи и обморозил руки. Тоха сломал на ноге два пальца.

— Три, — поправляет тот.

— У Фили замкнула электросушилка, и он сжег лыжный комбинезон, — добавляет Чара.

— А ты провалился под лед, доказывая нам, что через реку уже можно пройти, — припоминаю ему я.

— Бойка палки от лыж забыл и летел с двух тысяч метров без них, — вспоминает Тоха.

— Как чемпион, — уверяет нас сам Бойка.

— Как гусь, блядь, — воскрешаю картинку я. — Жопа назад, шея вытянута, крыльями машешь.

— Точно! Так и было, — ржет Чара.

— Да, мать вашу… Это обычная техника! Вы все не лучше выглядели!

— Ну нет, — отрицаю я. — Ты выделялся.

— Особенно когда кульбиты через голову делал, — замечает Тоха.

— Кошмар! — восклицает между смехом Лия.

— Да, было время, — протягивает Бойка с какой-то ностальгией.

— А я, знаешь, что вспомнила? — выдвигает Варя. Заглядывая муженьку в лицо, жмется к нему поближе, и все мы, я убежден, принимаемся молиться, чтобы они не начали целоваться. — То время, когда мы расстались. Я узнала, что ты у Фили, и тоже пришла на вечеринку. Ты приревновал меня к кому-то и пригласил танцевать. А потом домой провел.

— Я не просто так приревновал, Центурион! Ты заставила меня ревновать путем шантажа. Хуевое было время, — поправляет Кир, но при этом улыбается.

И да, они, блядь, целуются.

— А-а-а, — имитирует позывы рвоты Тоха. — Вы растопили мое сердце. Сейчас выблюю оставшуюся от него жижу.

— Идиот, — заключают Бойки в унисон.

И смеются. Я тоже ржу. Шмидт прячет лицо в ладони и, перегнувшись через подлокотник стула, пытается спрятаться от испанского стыда под стол. Один Чара воспринимает ситуацию с какой-то отрешенной серьезностью. Догадываюсь, что дело в Лизке Богдановой, с которой он в упомянутое время встречался. Стало быть… Еще не отболело, что вышла замуж за другого? Тварь.

— А что с мясом? — вновь пристает к служанке Тоха. — Ты, правда, его не ешь? Из каких соображений?

— Из соображений совести.

— А если честно?

Отвечает Шмидт крайне неохотно. Понимает, что и ее поднимут на смех.

— Моя бабушка эзотерик. Она утверждает, что души могут воплощаться не только в людей. В растения, в животных и даже в невоодушевленные предметы. Например, мой прапрапрадед живет эту жизнь в теле нашего кота.

Прусь над этим бредом, прикрывая рукой глаза, в одиночку. Все остальные слушают с такими невозмутимыми минами, будто реально верят в эти щи.

— В курице, в утке, в свинье, в корове… В любом животном может быть душа человека.

— Послушай, — говорит ей Тоха. — На самом деле я тоже верю в реинкарнацию. Но даже если душа будет заключена в теле свиньи, убив ту, мы, скорее всего, ее спасем. Потому как такие воплощения вроде за грехи даются, как отработка.

— Да… Но я все равно не хочу, чтобы кто-то из-за меня страдал. И есть мясо, в котором, возможно, был живой дух, для меня жутко.

— Нехилая дичь в твоей голове содержится, — выплескиваю я, пытаясь поржать, когда чувствую, что по каким-то гребаным причинам становится несмешно. — А я поражался твоим приколам! Теперь буду знать, где собака зарыта.

— Придурок, — негодуя, багровеет Шмидт.

— Дима, уймись уже, — одергивает меня Варя. — Хватит ее донимать.

— Никого я не донимаю. Она здесь сидит, несет чехарду, я реагирую. Все.

Пару минут спустя Тоха срывается на чье-то сообщение. А за ним начинают собираться и другие. Выхожу проводить, а когда возвращаюсь, застаю служанку за уборкой.

— Оставь, — бросаю резковато. — Завтра наведешь порядок.

— До завтра все засохнет, — огрызается она. — Мне же хуже будет.

— Как знаешь, — толкаю я так же грубо.

Хочу уйти в дом. Но блядские ноги будто врастают в цемент. Стою там как баран, пока Шмидт метет тряпкой. За грудиной все киснет. В брагу квасится. По крови хмелем ползет.

Когда зверушка заканчивает и, не прощаясь, направляется домой, с бухты-барахты преграждаю ей путь.

Руки в карманы шорт. Взгляд из-подо лба. Полный штиль по мимике.

Она в глаза мне смотрит, я не реагирую.

Да мне похер. По нулям.

Просто закипает хмель.

— Ты что-то хотел? — толкает Шмидт высоким отрывистым тоном.

— Да, — давлю я и краснею. Пока я собираюсь с мыслями, служанка скрещивает руки на груди и взволнованно прочищает горло. — Напомнить тебе о том,