Выходя за рамки босса - Оливия Хейл

И, что хуже, буду ли я думать хуже о себе?

Я иду по пустому коридору на верхнем этаже, прохожу мимо кабинетов, в которые никогда не заходила. Направляюсь к большому в конце коридора с выгравированными буквами на двери. Тристан Конвей.

Я стучу, и он отвечает через несколько секунд. Его голос знаком, и все же нет. Потому что этот профессиональный тон — не тот, который я слышала от него с тех пор... Ну, вообще.

Даже в «Позолоченной комнате» его стены были опущены больше, чем здесь, в компании, которой он владеет и управляет.

Он закрывает ноутбук, когда видит меня.

— Фредди?

— Привет, — я закрываю дверь. — Ты прячешься от вечеринки?

— Я не мог быть там. Кроме того, они не хотят меня там.

— Не хотят?

Он отодвигает стул и встает.

— Нет. Они хотят сплетничать и выпускать пар. Они хотят говорить обо мне, а не со мной.

Я хмурюсь.

— Это звучит грустно.

Он машет рукой, отмахиваясь, подходит, чтобы прислониться к своему столу. Не сокращая расстояние до меня. Не обнимая меня и не целуя в висок. Просто спокоен, собран, сдержан. Мужчина, который принял решение.

— Мы не говорили в эти выходные, — говорю я.

— Я был занят. Как, полагаю, и ты? — голос не недобрый, но он решительный. — Я слышал, ты приняла предложение.

— Нет, не приняла. Элеанора дала мне отсрочку. У меня есть время до конца недели, — говорю я, делая шаг ближе, и ненавидя необычную формальность между нами.

Тристан встречает меня на полпути. Я прислоняюсь к его груди, и он обнимает меня, целуя в лоб. Щетина его небритой челюсти щекочет мою кожу.

— Ты колеблешься? — спрашивает он.

— Да, колеблюсь.

— Надеюсь, ты не колеблешься из-за меня, — говорит он.

Рука на моей спине мягкая, но сталь в его голосе — нет.

Что-то в моей груди трескается.

— А почему нет?

Он вздыхает, обнимая меня обеими руками.

— Потому что мы находимся в разных периодах нашей жизни, — бормочет он. — Потому что я не могу быть тем, кто будет тебя сдерживать. Потому что это твоя мечта, Фредди, и это убило бы меня, если бы ты пожалела, что сказала нет.

Мои следующие слова не обдуманы. Они — страх, облеченный в слова, и, как джинн, их нельзя загнать обратно в бутылку.

— Что будет, если я уеду? Это означает, что между нами все кончено?

Единственный кивок, который я чувствую головой, разбивает сердце.

— Как может быть иначе? — спрашивает он.

В моей голове миллион мыслей. Я могу остаться здесь вместо этого. Или ты можешь перестать быть генеральным директором. Мы можем поддерживать отношения на расстоянии. Или, хуже всего, почему бы тебе не поехать со мной в Италию?

Но было бы несправедливо просить его об этом, не зная, чем ему придется пожертвовать взамен. Ценность, которую он придает тому, чтобы быть хорошим отцом и хорошим боссом — его лучшие качества, и я не хотела бы, чтобы он от них отказывался, даже если бы он был склонен к этому.

Мои глаза горят, и я плотно сжимаю веки, но это только ускоряет путь слез по моим щекам.

— Фредерика? — бормочет Тристан, гладя меня по затылку. — С тобой все в порядке?

Я качаю головой, прижавшись к его груди, и он вздыхает, прижимая меня ближе. Он может не произнести ни слова, но я чувствую это в силе его объятий. Я понимаю, — говорит он. Я прекрасно понимаю.

— Когда они хотят, чтобы ты была там? — бормочет он.

Мои слова выходят приглушенными.

— Первое февраля. Я понимаю, если ты не захочешь, чтобы мы продолжали встречаться, знаешь ли. Если я уезжаю.

Он откидывается назад, глаза расширяются, когда он разглядывает мое лицо. Они становятся мягкими, когда он прикасается к моей щеке, большой палец стирает следы слез.

— Мы можем, — говорит он. — Но это усложнит все для нас двоих, когда ты уедешь.

— Да, возможно.

— Значит, ты поедешь в Филадельфию, чтобы отпраздновать с семьей.

— А ты поедешь на Таити, чтобы увидеть китов, — шепчу я, мои руки сжимаются в его рубашке.

Он кивает.

— И когда мы вернемся в январе... мы посмотрим. Мы встретимся, чтобы попрощаться, по крайней мере. Я здесь, Фредди. Всегда. Но не для того, чтобы сдерживать тебя.

Но что, если это не так? — хочется спросить мне. Что, если Италия — это то, что меня сдерживает?

Доверие ко мне, которое я вижу в его глазах, останавливает мои слова. В сочетании с взглядом Элеаноры, когда она говорила, как сильно верит в меня. Мой дедушка, с большей деловой хваткой в мизинце, чем у большинства людей во всем теле.

— Не возвращайся в «Позолоченную комнату», — вырывается у меня.

Глаза Тристана расширяются.

— О чем ты говоришь?

Я делаю шаг назад от него.

— Тристан, ты стоишь гораздо больше, чем тот, кто хочет тебя только из-за твоего тела или денег. Чем что-то, что только на одну ночь.

Его челюсть работает, и он отстраняется от меня, опираясь руками на край стола.

— Ты... ты хочешь, чтобы я начал нормально встречаться?

Эти слова заставляют мои глаза гореть слезами.

— Нет. Да. Я не знаю, но я хочу, чтобы ты был счастлив. Ты заслуживаешь счастья.

— И ты тоже, — говорит он мне, голос хриплый. — Больше, чем кто-либо. Но прости меня, Фредди, если я еще не на той стадии, где могу пожелать тебе счастливых свиданий.

Мое внимание сужается до мелких, различимых вещей. Несчастные морщины на его лице. То, как он сдерживается. Мои собственные чувства выходят из-под контроля.

И мне нужно уйти отсюда, прежде чем я потеряю собственную решимость, прося его смириться со мной вместо этого. С тем, чтобы позволить ему сдерживать меня, как он выразился. Но как я могу это сделать?

— Пока, Тристан, — говорю я. Мой голос срывается на его имени.

Его голос достигает меня, когда я открываю дверь из его офиса. На фоне нью-йоркских огней, льющихся через его окно, он выглядит как страж. Тихий хранитель, воин древности.

— Пока, Фредди, — бормочет он.

Дверь закрывается за мной с такой окончательностью, которая ранит, и я бегу по коридору к лифтам, этим ненавистным, проклятым штукам, и впервые думаю, что была бы рада, если бы они уронили меня на все тридцать четыре этажа вниз.

Твердая грудь останавливает меня, и я пошатываюсь назад, глядя на мужчину, который вышел из своего кабинета.

— О, простите.

Клайв держит мой локоть на секунду дольше, чтобы поддержать меня.

— Все в порядке, — говорит он, глаза расширяются, когда он видит