Развод. Мы забыли, как любили - Екатерина Гераскина

Я замер с очередным дорогим бархатным сюртуком в руках. Посмотрел на Теона.

Мой сын так быстро вырос. Он стоял передо мной — уже не мальчик, а без пяти минут взрослый мужчина, будущий лорд, который сейчас смотрел на меня с немым вопросом.

И какой пример я ему подал? Чему я его научил за эти последние месяцы?

Я медленно опустил сюртук на пол, подошел к креслу и тяжело сел в него, сцепив руки в замок так, что побелели костяшки. Взглянул сыну прямо в глаза. Пришло время сказать то, что я должен был сказать давно. Не как министр или лорд, а просто — как мужчина мужчине.

— Теон… сядь, — негромко попросил я.

Сын послушно опустился на край подлокотника соседнего дивана, напряженно глядя на меня.

— Я хочу, чтобы ты меня сейчас очень внимательно выслушал и запомнил эти слова на всю свою жизнь, — начал я. — Я поступил с твоей матерью… отвратительно. Гнусно. Я вел себя так, как не имеет права вести себя ни один уважающий себя мужчина, кем бы он ни был — всесильным министром экономики или простым уличным рабочим.

Теон нахмурился, его челюсти сжались. Он любил Грейс и, конечно, видел всё, что я творил, даже если я пытался скрыть это за ширмой «взрослых решений».

— Я оказался трусом, сын, — жестко, безжалостно припечатал я самого себя, не отводя взгляда. — Я испугался того, насколько сильно я завишу от неё. Испугался древней магии, испугался этой истинной связи, которая делала меня уязвимым. И вместо того, чтобы принять это, вместо того, чтобы быть по-настоящему сильным и защищать свою семью, я решил эту связь уничтожить. Я ударил по самому больному. По её женской гордости и по её преданности.

Я растер лицо руками, чувствуя жгучий, едкий стыд, который сейчас выжигал меня изнутри почище любого драконьего пламени.

— Все эти пятнадцать лет она была моим надежным тылом. Она терпела мой скверный характер, мою занятость, мою эмоциональную холодность. Она отдавала всю себя нашему роду, воспитывала тебя, создавала идеальный дом, в который я возвращался, как в непреступную крепость. А я принимал это как должное. Словно она была удобной данностью, красивым приложением к лорду Фростмару. Я был слепым, высокомерным идиотом, решившим, что власть дает мне право играть чувствами собственной жены.

Я тяжело выдохнул, глядя на лежащие на полу костюмы.

— Я не спал с Филицией, но… разве это имеет значение? Разве публичное унижение твоей матери от этого становится меньше? Я выставил Грейс брошенной, ненужной женой, которую променяли на молодую игрушку. Я позволил всему столичному свету шептаться за её спиной, смеяться над ней. Я разрушил её безопасность. Я пытался доказать себе собственную свободу и независимость, унижая свою же женщину. И это, Теон… это самое низкое, самое жалкое, что вообще может сделать мужчина.

Сын молчал, но я видел в его глазах понимание и осуждение. Справедливое осуждение, которое я заслужил.

— Запомни раз и навсегда: сила мужчины определяется не тем, как низко перед ним кланяются в Императорском дворце. И не тем, как он может прогибать под себя обстоятельства. Настоящая сила — в том, чтобы беречь свою женщину. Стоять за неё горой и никогда — слышишь, никогда! — не давать ей повода усомниться в том, что она для тебя единственная. Настоящий мужчина не самоутверждается за счет боли своей жены. Я этот экзамен провалил с треском. Я растоптал её любовь из-за своего эгоизма.

Я поднялся с кресла, подошел к Теону и положил тяжелую руку на его плечо, крепко сжав его.

— Мне стыдно, Теон. Стыдно, что ты видел, как твой отец превратился в мерзавца. И я искренне каюсь перед тобой за то, что разрушил наш дом и заставил твою мать страдать. Но я обещаю тебе одно… — мой голос зазвенел от непреклонной решимости. — Я всё исправлю. Я положу к её ногам весь этот мир. Я буду добиваться её заново. Каждый день. И если мне придется годами вымаливать прощение — я буду это делать. Потому что Грейс — это моя жизнь. И я её верну.

Теон молчал несколько долгих секунд, переваривая услышанное. Затем его взгляд скользнул по горе одежды.

— И поэтому ты всё это сжигаешь? Хочешь заказать у неё новый гардероб? — спросил он, улавливая суть моего плана.

— Да. И это лишь первый шаг, — я кивнул. — А еще хочу сказать тебе: оно того стоит, сын. Дождись своей истинной, и будет тебе счастье. Не повторяй моих ошибок. Истинность — это не ярмо. Боги правда лучше нас знают, кто нам нужен. Не разменивайся на других женщин.

Я отвернулся и задумчиво провел рукой по волосам.

— Кстати, не знаешь, где мать хочет открыть свое ателье?

— Не знаю точно, но думаю, что мама должна открыть его в самом центре столицы, — уверенно ответил Теон.

— Ну что же. В центре, так в центре. Значит, мы будем её первыми и самыми крупными клиентами.

— Но ведь раньше ты был категорически против того, чтобы она шила на заказ, — напомнил сын. — Леди Фростмар не по статусу таким заниматься.

— Раньше я был против много чего. Наш статус и род обязывал жить по определенным правилам. Но мы с твоей матерью решили, что плевать нам теперь на все. Мы будем жить так, как хотим мы. И потому возведем нашу фамилию Фростмар в число лучших модных брендов столицы.

Я перевел дух и сменил тему:

— Как у тебя, кстати, дела в школе? Мне тут стало известно от матери, что на твою свободу уже посягают. Если что, то ты можешь сам устраивать свою личную жизнь.

— А как же дед с бабушкой? Они точно будут против, — усмехнулся Теон. — Я тут узнал, что именно с подачи бабушки дочка герцога Монтень вздумала, что станет моей будущей женой.

— Мнение твоих дедушки и бабушки можешь засунуть куда подальше, — жестко отрезал я. — Поверь, у меня достаточно денег и власти, чтобы плевать на их матримониальные планы. Так что ждать будешь пару. А с герцогом Монтень я еще поговорю. Как раз собираюсь завтра с утра наведаться с проверкой в вашу школу. Заручусь только подписью Императора. Твоя мать рассказала мне много интересного о стипендиатах и о том, как отвратительно там выполняются приказы Короны. А император, знаешь ли, очень не любит, когда его обманывают. Так что, думаю, в скором времени у вас появится новый директор. А что у тебя с одноклассниками? Нормально?

— Нормально, — усмехнулся сын, но в его глазах мелькнуло что-то темное.

Я удивленно посмотрел на