Ромео и Джульетта на книжной улице - Поппи Александер

Невзирая на подготовку к закрытию, маркетинговая кампания шла своим чередом. Планы выполнялись, хотя радости больше не приносили. По крайней мере, ручеек покупателей не останавливался, и распродажа продолжалась.

В один прекрасный день, как и планировалось, в магазине появилась Имоджен с мольбертом и красками. Джулс приняла ее с распростертыми объятьями. Стеснительной по натуре художнице нравилось, что есть с кем поболтать в минуты затишья, а когда в магазине становилось оживленно, Джулс без конца приносила ей чай – подкрепить силы. Имоджен искренне сочувствовала ей в ситуации с Романом, хотя до открытых обвинений не доходила. Джулс, конечно, хотелось, чтобы Имо назвала Романа негодяем, но она понимала, что это неправда.

Джулс старалась, чтобы присутствие художницы в магазине не осталось незамеченным, и от всей души радовалась, что резидентство идет новой подруге на пользу. Несмотря на начавшийся учебный год, в городе все еще оставались отдыхающие пенсионного возраста, которые приходили в восторг, увидев живьем писательницу, чьи книги они читали внукам. Имоджен подписала несметное множество экземпляров «Танго и Рут», припасенных заранее, и Джулс, практически отказавшаяся от новых закупок, хвалила себя за предусмотрительность.

В четверг Джесс привела группу детей из своих подшефных школ – их отобрали за особые таланты и интерес к творчеству. Детишки не верили своему счастью, что их отпустили с уроков. Сначала они смущались и выглядели немного ошарашенными, но вскоре Имоджен посадила их полукругом вокруг себя, вручив новые альбомы и карандаши, и стала показывать, как рисовать кошек в разных позах на примере кота Танго из ее книг. Она поведала восхищенным малышам, что Танго существует в реальной жизни, после чего дети стали наперебой рассказывать о своих питомцах – от бордер-колли по кличке Стив до пары крысок с пафосными именами Персефона и Геката, которые, как сообщил один мальчик, жили в капюшоне его свитшота, но сегодня, к облегчению женщин, остались дома.

Раздавая детям апельсиновый сок и печенье, которые принесла Фло, она вдруг почувствовала необъяснимую тревогу. Лицо Имоджен, обращенное к двери, озарилось радостью, и Джулс обернулась посмотреть, кого она там увидела.

На пороге стоял Габриэль с дочкой на руках. Рут восторженно лепетала, указывая пальчиком на Имо:

– Ма-ма-ма-ма-ма!

Габриэль тоже радостно улыбался, и только при виде Джулс его выражение изменилось.

– Привет, – сухо кивнул он.

– Здравствуй, Габриэль, – сказала Джулс, стараясь не раздражаться. Ее так и тянуло спросить, почему он от имени своего друга разыгрывает жертву, хотя обижаться должна она. – Как Роман? – холодно поинтересовалась она, решив не принимать на себя ни грамма вины, которую Габриэль совершенно несправедливо возлагал на нее всем своим видом.

– Плохо, – буркнул он, – будто сама не знаешь.

– Что ж, Габриэль, – звенящим голосом ответила Джулс, – хоть ты и не спрашивал, я скажу: не одному ему сейчас дерьмово. Если его семейка требует с нас мифический «долг», – она изобразила в воздухе кавычки, показывая свое отношение к законности этого «долга», – образовавшийся в результате карточного проигрыша сто лет назад, и для них это важнее человеческих судеб, то надо смириться с тем, что кому-то немного паршиво.

Она презрительно фыркнула.

– Роман хороший.

– Знаю, – с холодной решимостью ответила Джулс.

– Тогда зачем ты разбиваешь ему сердце?

Она смолчала и прижала руку к верхней губе, задрожавшей в предвестии слез, чтобы не расплакаться перед этим несправедливым, черствым человеком, который обвинял во всем ее.

Она продолжала смотреть вдаль, даже когда Рут сделала губами «прр-р-р-р-р», пустила слюни и протянула растопыренную ладошку к ее лицу. Джулс поймала и поцеловала ручку, и малышка радостно заагукала. От нее пахло ванилью. Интересно, появится ли когда-нибудь в ее жизни такой очаровательный ребенок, как Рут?.. Вряд ли, учитывая обстоятельства. На мгновение представилась картина: она с младенцем на руках, прямо здесь, в магазине, а над ними гордо возвышается Роман, и прерывисто вздохнула.

– Я не желаю ему зла, – сказала она, посмотрев Габриэлю в глаза. – Я его люблю, и он это знает. Дело не в нас. Мы просто не можем быть вместе. Странно, что ты этого не понимаешь.

Габриэль порывался что-то сказать, но Джулс подняла руку и продолжила.

– То, что сделала его семья с самым близким мне человеком, всегда будет стоять между нами. – Она ударила себя кулаком в грудь. – Кроме того, невозможность нормального общения с его родными приведет к ссорам и необходимости компромиссов. В конечном итоге это убьет наши отношения, а я слишком его люблю, чтобы заставлять пройти через такое. Понимаешь?

Все это Джулс произнесла спокойно, почти бесстрастно, и только в заключительном вопросе прорвались мятущиеся чувства, которые переполняли ее со времени последней встречи с Романом.

– Габриэль всегда горой стоит за Романа, – извинилась за мужа Имо, когда Джулс рассказала о стычке. – Они дружат с пеленок. Не принимай на свой счет.

– Я бы и рада, да не получается, – отрезала Джулс. – Он упрекал меня лично. По-твоему, я должна была не заметить, что семья его друга сломала жизнь моей тети? Просто пожать плечами?

– А не перекладываешь ли ты грехи отцов на детей? – мягко спросила Имоджен.

– А он? – отрезала Джулс, но притихла, подумав, что в чем-то Имоджен права. – Роман все прекрасно понял. Почему остальные не понимают?

– А если бы во всем мире остались только ты и Роман? – настаивала Имоджен. – Что тогда?

– Ну, не знаю… – Она запнулась. – Пока что это не так. Он Монтбо, а я Капельторн. Семья – всегда на первом месте.

Джулс в это верила, и если Роман принял правила игры, значит, он согласен.

Вот и все.

Вечером в субботу, когда Фло уже видела десятый сон, Джулс, как обычно, устроилась в своем книжном уголке. Она не могла примириться с мыслью, что скоро им с тетей придется покинуть уютный дом, так горячо любимый ею с детства. Хотелось наслаждаться каждой минутой, смаковать эти волшебные мгновения… Последние считаные разы она смотрит в окно на главную улицу, чтобы сохранить воспоминания, которые будут поддерживать ее всю жизнь.

Нервное напряжение пересиливало усталость. Она прижалась лбом к стеклу. В кабинете Романа, на верхнем этаже дома напротив, горел свет. Иногда она замечала там неясное движение или промелькнувшую тень и тогда чувствовала, что Роман как бы становится чуточку ближе. Когда свет наконец гас, в час или два ночи, она, измотанная, уходила спать, зная, что Роман делает то же самое. Это превратилось для нее в своеобразный ритуал. Глупо, конечно, и