Мне. Ее. Нельзя - Ольга Дашкова

Правильно, правильно все девчонка сделала. Я бы тоже сбежал. В ее возрасте поступают именно так. Психуют, дергаются, уходят, хлопают дверью, бьют посуду. Это потом, когда она станет немного взрослее, когда миллионы моих нервных клеток погибнут и я научу ее общаться со мной на равных, говорить то, что ей не нравится, тогда будет легче.

Я к этому готов, я ко всему готов, только с ней.

– Двое из охраны.

– Где они?

– В холодильнике.

Удивленно посмотрел на Марата:

– Даже так? Живые?

– Да. Я думал, может быть, ты хочешь с ними поговорить?

– Какого хрена с ними разговаривать? Они сделали свое дело. Я сделал свое. И поэтому их надо наказать так, чтобы не было повадно больше никому так делать.

– Закапывать не будем? Может быть, сразу живьем на той полянке? Хорошее место, мне понравилось, грибное.

Марат шутит. Обожаю его черный юмор. Но для племянника губернатора это слишком красивое место, эта мразь не заслужила.

Но лучше просто сжечь. Так будет надежнее. Ни тебе ДНК. Ни тебе улик. Я, конечно, понимаю, что я убил человека и против меня могут быть веские доказательства. Свидетелей куча. Покровский, Алена, Марат, ребята из охраны.

Но это надо будет еще доказать. Потому что я неприкасаем перед правоохранительными органами, которые тоже едят с моей руки. А вот если это не понравится людям выше, то тогда последует и наказание для меня. Но я думаю, с этим обойдется.

Сейчас для меня было важно поговорить с Покровским, и то, что он приходил меня навестить, даже странно, но, скорее всего, он пришел навестить свою дочь, которая была около меня.

Кое-как натянул футболку, кряхтя, как старый дед:

– Марат, зачем ты принес белую?

– Первую попавшуюся взял.

Накинул куртку, понимая, что при малейшем движении футболка пропитается кровью, прикрыл ею рану. Марат помог обуться.

– Где машина?

– На заднем дворе.

– Пошли. По дороге найдешь обезболивающее. Возьмешь у дежурного. Вколем прямо в машине.

Я медленно шагал, голова немного кружилась, в висках отдавался пульс. Пошли по темному коридору, где горела всего одна лампочка и сидела моя охрана. Те удивленно посмотрели на меня, я лишь махнул рукой, сказал, что они свободны.

Пока ждал лифт, Марат исчез, но появился через пару минут с ампулами и шприцами. Спустились на первый этаж, вышли на свежий воздух. Когда я вдохнул его, казалось, что упаду в обморок.

Нет-нет, Игнат, ты должен держаться. Надо еще поговорить с Покровским. Надо еще вернуть Алену. Хотя моя девочка и так не хочет от меня уходить. И это радовало. Я, даже лежа под капельницей на больничной койке, слышал, как она спорила с отцом.

А еще я помню, как она говорила, что любит меня. Любит не Игната. Не того человека, которого все называют по кличке.

А любит Сашу. Любит меня.

Я даже свое имя уже стал забывать, а вот она напомнила. Помню ее горячие слезы на своем лице. Взгляд безумно-голубых глаз и эти слова. Я даже готов был там умереть, только чтобы услышать их.

Но я не сказал, что я тоже люблю ее. Это нечестно.

Сел на пассажирское сиденье своего «гелентвагена», взял у Марата ампулы и шприцы, все сделал сам, вколол в руку лекарство.

– Куда? Надеюсь, домой, пока ты не истек кровью.

– В холодильник, а потом надо магазин найти ювелирный.

– Что?

– Марат, ты тупеешь, когда влюблен.

– Что? Я не влюблен.

– Ок, тогда позвони Францу, пусть откроет свой ювелирный и ждет меня.

– С ума сойти. Я в шоке.

Да я сам от себя в шоке, но ждать не хочу и сдохнуть от пули какого-нибудь придурка не хочу. Хочу жить, любить, детей хочу.

Мне было нельзя эту девочку. А теперь нельзя без нее.

Глава 44. Игнат

Захожу в дом, останавливаюсь на пороге и прислушиваюсь.

Тишина. Ни музыки, ни работы телевизора. Ничего.

Крепче сжимаю пальцами букет из нежно-розовых роз, прохожу в гостиную – и здесь нет никого. Бросаю цветы на большой обеденный стол, снимаю кожаные перчатки, стряхиваю с плеч снег. Начало декабря, за панорамными окнами дома медленно пушистыми хлопьями падает снег.

Достаю из кармана телефон, бросаю рядом с цветами. Алена так и не ответила. Три дня, три дня полного игнорирования и незамечания меня абсолютно.

Задерживаю взгляд на фотографии в тонкой позолоченной рамке – наш совместный снимок, свадебное фото. Первое запечатление нашей семьи. Алена в длинном облегающем белом платье, открытые плечи, спина, волосы волной стекают по обнаженной коже. Где-то там, внутри прически, прикреплена фата, прозрачная вуаль спадает до самого пола.

Она держит меня под руку, смотрит в камеру, игриво улыбается яркими губами, в глазах блеск. А я смотрю на нее. Сейчас и всегда. Везде только она. А стоит закрыть глаза, так вообще эротическо-порнографические картинки мелькают яркими вспышками.

Мы поженились через две недели после того, как я сбежал из больницы в дом, где жил Покровский, куда приехала ночевать Алена, чтобы отдохнуть после дежурства около моей кровати, после того как меня подстрелил племянник губернатора несколькими днями ранее.

Перед этим, конечно, решили с Маратом пару вопросов с теми, кто меня предал. А еще заставили Франца открыть ювелирный магазин, и я целый час выбирал кольцо для своей женщины. Оно должно было быть особенным. Таким, как моя Аленка. Ярким, нежным, немного романтичным, но взбалмошным.

С Тихоном разговаривали долго, Алена подслушивала, я чувствовал, а когда беседа дошла до того момента, когда я сказал, что его дочь теперь моя, Покровский не был в восторге. Сжал челюсти до белых желваков, посмотрел исподлобья, как на врага, упирая кулаки в стол:

– Ты ведь понимаешь, что, если с ней что-то случится, я тебя разорву?

– Понимаю, поэтому я не допущу, чтоб что-то с ней случилось. Я ее люблю, не отпущу. Все по правилам, все по-честному. Предложение руки и сердца, свадьба и долгая счастливая жизнь.

Нет, я не боялся, что мне откажут, я услышал главное: что моя девочка любит меня. Тихон тогда повернулся, щелкнув позвонками на шее, посмотрел еще суровее, но, выпрямив плечи, подошел. Я чувствовал, что футболка опять пропиталась кровью, повязка не спасала, рана открылась, да и черт с ней.

– Если бы я не видел, как ты голыми руками превратил в кусок мяса того мудака, который украл Аленку, если бы я не видел это собственными глазами, как ты его убивал за нее, то меня бы здесь уже не было, ее бы не было. Но, скорее всего,