Год моего рабства - Лика Семенова

Грейна сводили с ума, отзывались сладкими волнами, и я прислушивалась к ним со всей чуткостью, с какой могла. Сосредотачивалась на них, старалась впитать, запомнить, прочувствовать, усилить. Я хотела забрать из этой близости все, что можно забрать. Старалась отбросить стыд, сомнения, воспоминания. Наслаждалась тем, что плавило меня здесь и сейчас. Без стеснения выгибалась, когда Грейн касался пульсирующей от желания точки между ног, доводя меня почти до безумия.

Я шарила ладонями по его крепкому гладкому телу, коснулась плоского живота и без раздумий обхватила пальцами горячий твердый член. Грейн напрягся, замер на вытянутых руках, но в этот раз не остановил. Я осторожно провела рукой вверх-вниз, не отрывая глаз от его лица. Черный взгляд стал тяжелым, Грейн неспешно перевернулся на спину, давая мне полную свободу. Я сидела на коленях, поглаживала перевитый венами ствол, увенчанный глянцевой розовой головкой, и ловила себя на мысли, что этот мощный орган вызывает во мне скорее любопытство. И непреодолимое желание касаться.

Я тут же вспомнила Пальмиру. Склонилась, провела кончиком языка по удивительно нежной, будто шелковой коже. В моей руке ощутимо дрогнуло, и я тут же посмотрела на Грейна. Но встретила лишь тяжелый мутный взгляд. Я вновь провела языком по члену, осторожно облизывала головку, потом с трудом обхватила губами, стараясь вобрать столько, сколько смогу. Задача оказалась не из легких. Я тут же начала задыхаться, и по спине пробежал холодок паники.

Грейн перевернул меня на спину в мгновение ока, рассмеялся в губы:

— Куда тебе до вериек!

Мне стало неловко:

— Все так плохо?

Он не ответил, просто закрыл мне рот поцелуем. Потом отстранился, вглядываясь в лицо:

— Будет много крови. Если, конечно, они тебя ничем не напичкали.

Я лишь покачала головой:

— Я не знаю.

Конечно, я ни в чем не могла быть здесь уверенной. Про кровь я хорошо помнила. С тех омерзительных смотрин. Но все это уже ничего не значило. Я хотела того, что вот-вот произойдет. Я была готова, даже если утону в крови.

Я цеплялась за плечи Грейна, пережидая боль и желание отстраниться, а он терзал мои припухшие от поцелуев губы, стараясь смягчить неприятные ощущения. Наконец, задвигался медленно и аккуратно, и я отмечала, что боль таяла. Оставалось странное ощущение наполненности, через которое пробивались едва заметные сладостные волны. Движения Грейна становились яростнее, он уже будто не жалел меня. Сминал губами губы, стискивал пальцами мое бедро. Я чувствовала на себе тяжесть его горячего тела и хотела, чтобы это никогда не заканчивалось. Вновь вернулась боль, но какая-то другая. Она нарастала вместе с горячей сладостной пульсацией, которая взорвалась необыкновенным ощущением, исторгнувшим из моего горла протяжный стон. Даже пальцы затряслись. Я на мгновение забылась, кто я и где. Видела, будто сквозь морок, как Грейн запрокинул голову, прикусил губу с шумным выдохом, потом обмяк и скатился на подушки рядом, избавив меня от своего веса. Сгреб меня рукой и ткнулся губами в висок. Молчал. Я лишь наблюдала, как ходила от неровного дыхания взмокшая грудь. Гладкая, без единой отметины.

Я поймала себя на мысли, что не увидела на его теле герба. Разве что на спине, под волосами. Не понимала, почему ответ мне нужен был именно сейчас, но посмотрела в его лицо:

— Из какого ты дома?

Грейн ответил не сразу. Даже будто помрачнел, поджал губы.

— Зачем тебе это?

Я пожала плечами, положила голову ему на грудь, чтобы спрятать лицо:

— Не знаю. Наверное, просто любопытство.

Он вновь помедлил, но все же ответил:

— Мателлин.

Я похолодела, даже дыхание оборвалось. Мателлин… Как эта полоумная стерва… Но дом большой, десятки ветвей. Грейн мог всего лишь носить то же имя, не имея отношение ко всему прочему.

Он сильнее прижал меня к себе, пальцы прошлись по шрамам:

— Ответь и ты, Мирая: тебя били? Еще раз? Вчера?

Я лишь покачала головой:

— Почему ты об этом спрашиваешь?

Теперь уже он качал головой:

— Не хочу, чтобы на твоей спине прибавилось шрамов. Мне не нравятся такие украшения.

Я положила ладонь ему на грудь:

— Это не ты решаешь…

Мне вдруг разом стало пусто и холодно. Я забылась. Настолько, что выпала из реальности. Грейн — лишь гость. Он придет и уйдет. А я останусь.

Он вновь прошелся ладонью по моим шрамам:

— Пока, к сожалению, не я. Но я знаю, что делать.

Глава 47

Грейн смотрел Мирае в спину, когда она уходила. На гибкую тонкую талию, на водопад спутанных волос. И в груди колотилась жгучая потребность, чтобы она обернулась, посмотрела. Хотел увидеть ее лицо, перед тем, как она исчезнет за проклятой дверью, погрузившись в ненасытное брюхо Кольер. Это было похоже на глупую сентиментальную сцену прощания, какие описывают в дрянных книжонках, которые он читал в детстве, таская у сестер. Гадостное предчувствие, будто выйдя в эти двери, она уже больше не войдет. Никогда. Оно разливалось в утомленном теле до тремора, до зудящего беспокойства, до сбившегося дыхания, до сцепленных зубов. Грейн не мог дать этому чувству внятного объяснение, будто, как припадочная мачеха, стал подвержен каким-то мистическим знакам. Глупым знакам, за которые отец поднял бы его на смех

Мирая не оборачивалась. Медленно шла к двери, где ждала рабыня Элара. Кажется, Пандора… или Пальмира… Пальмира. И если вальдорцы за ее спиной стояли, опустив головы, не смея смотреть на высокородного господина, та не сводила с Грейна глаз. Недопустимый пристальный взгляд. Невозможный для рабыни. Впрочем, Пальмире позволялось больше остальных. Сложилось ощущение, что Элар даже доверял ей. Красивая фигуристая девка очень сомнительного происхождения. Грейн готов был поклясться, что перед ним чистокровная имперка. Чистокровная, как и Мирая…

Имперка метнула взгляд на Мираю, тронула ее за руку, когда она приблизилась. И Мирая будто сжалась, опустила голову.

Грейн шагнул вперед:

— Стойте. Мирая, подойди.

Мирая вздрогнула, услышав его голос, но так и не обернулась. Встала истуканом. Медлила.

— Я велел подойти.

При рабах он не мог просить, хоть эти слова и отзывались внутри скрежетом. Он не хотел ей приказывать.

Пальмира вскинула руку, посмотрела на прибор на запястье. Подняла голову:

— Прошу прощение, ваше высокородие, но время вышло. Рабыню следует увести. Так полагается, господин.

Он заметил, что Мирая взглянула на имперку и едва заметно кивнула. Та отвела глаза, а Мирая, наконец, повернулась. Опустила голову, глядя себе под ноги, но все же подошла. Бледная, будто испуганная. Грейн мягко коснулся ее подбородка, вынуждая поднять голову, заглянул в лицо. Мирая тут же опустила влажно блеснувшие глаза. И