Год моего рабства - Лика Семенова

— От лигура?

Она кивнула, а по напряженному лицу пробежала тень.

— Зачем ему это?

Пальмира повела бровями:

— У них свои счеты, нас это не касается.

Я скомкала платье на коленях:

— А если он прикажет тебе? Кондор?

Пальмира покачала головой:

— Рабами распоряжается Элар. Я выполняю его прямые указания. И… — она виновато опустила голову: — Я больше не подставлю тебя. Даю слово.

— А если он заставит?

Пальмира сжала зубы, на шее натянулись жилы:

— Я буду осторожной. Обещаю. Иди в душ, я быстро вернусь.

Она вышла за дверь. Скорее, сбежала, потому что этот разговор мучил ее. Я не хотела даже представлять, что она чувствует. Но задвинувшаяся створа будто перекрыла кислород, замуровала меня в этом каменном мешке. Этого чувства не было рядом с Пальмирой.

Что сделает лигур, узнав, что я была с мужчиной? Если все же узнает? Вчера я не хотела думать об этом, все еще на что-то надеялась. Теперь надежды блекли, я будто трезвела. Грейн пришел и ушел, а я осталась. Все, как говорил Кондор. Но воспоминания об этой ночи останутся со мной, я ни за что не растеряю их. Они мои! Настоящие. Такие, какие должны быть. Плевать, чем была эта ночь для Грейна. Главное — чем стала она для меня.

Я избавилась от платья, встала под лейку душа, подставляя лицо под упругие теплые струи. Натерлась мылом без запаха, щедро размазывая пену. Никогда не видела такого странного мыла в той, прошлой жизни. Будто кусок прозрачного гладкого стекла. Дома я всегда покупала цветочное, с одуряющим ароматом форсийских роз. Мама его терпеть не могла… но свое мыло я все же отвоевала.

Все еще кровило. Я видела, как под ногами собирается бледно-розовая лужица. К вечеру разболится сильнее. Я боялась даже вообразить, что будет, если снова все восстановить. Сколько же крови потеряла в итоге бедная Финея, если все повторялось раз за разом?

Я уже скучала по ней… Пусть Пальмира отзывалась о девчонке весьма однозначно, я привыкла к этой светловолосой болтушке. Привыкла видеть ее огромные прозрачные глаза. Я хотела, чтобы ей повезло, чтобы она сумела выйти отсюда. Как и задумала. Но я не верила в покровителей. Пальмира — скорее, исключение из правил… Но ни за что на свете я не хотела бы стать таким исключением.

Пальмира вернулась быстро, как и обещала. Принесла контейнеры из кухни, свежее платье и стопку медицинских салфеток. Она снова все знала и понимала…

— Может еще долго кровить. Меняй по мере надобности. И вот… — она разжала ладонь, на которой белела горошина таблетки: — выпей сейчас, а то может быть поздно.

— Что это?

Она поджала губы, кивнула:

— Чтобы беды не было. В медблоке стащила.

Мы каким-то чудом научились за последние дни понимать друг друга с полуслова. Противозачаточное. Я немедля налила воды и с жадностью проглотила.

— Спасибо тебе.

Она лишь опустила голову, нарочито долго рылась в кармане:

— Иди сюда, сядь.

Я не заставила просить дважды.

— Дай руку.

Я снова выполнила просьбу без колебаний. Пальмира развернула мою руку ладонью вверх, накрыла своей:

— Не представляю, что ты станешь с этим делать. Могу лишь пожелать тебе удачи.

Я остолбенела, увидев в руке черную пластину навигатора. Такого же, какой неосмотрительно показывала Финея. Без ремешка. Я не могла выдавить ни слова.

Пальмира опустила голову:

— Настроено на наземный выход в секторе 0020D. Возле торгового шлюза. Там многолюднее всего, постоянно мельтешат торговцы и их рабы, новые лица. Днем и ночью. Если повезет — сможешь выйти с чужим тотусом. — Она подняла глаза: — Но не проси проводить, если меня поймают с поличным…

Я торопливо закивала:

— Об этом и не посмею. — Я крепко зажала навигатор в кулаке и порывисто кинулась на шею Пальмире: — Спасибо тебе. Я никогда этого не забуду.

Имперка молчала. Наконец, с усилием отстранилась:

— Прячь только на себе, не оставляй в комнатах — они каждый день будут разными, иначе он доберется до тебя.

Я лишь судорожно кивала, сжимая кулак.

Пальмира вновь порылась в кармане:

— Не знаю, что это, но почему-то уверена, что твое.

Она протянула тонкую сухую палочку. Листья, которые я тогда скатала с ладони. Я совершенно забыла о них. Я оторвала кусок салфетки и осторожно завернула:

— А остальное ты выкинула?

В серых глазах читалось недоумение:

— Какое «остальное»?

— Из стеллажа с бельем?

Пальмира медленно покачала головой, но в глазах читалась острая настороженность:

— Я ничего не знаю о стеллаже.

Глава 50

В этот раз Грейн поступил предусмотрительнее — сначала убедился, что Радан на месте и никуда не намерен отлучаться. Он собирался с особой тщательностью, будто был приглашен во дворец. Никаких вольностей, ни единой детали, позволяющей усомниться в его положении. Даже личный раб Бенир подпоясался зеленым — цветом дома, что дозволялось ему лишь в исключительных случаях. Грейн заявлял о своем высокородстве только тогда, когда это было нужно.

Сегодня было нужно.

Грейн так и не смог узнать, что за дивные перемены вчера настигли мачеху. Не помогли тайные ходы, не помогли расспросы. Все лишь пожимали плечами. Все, включая отца. Тот с трудом верил, что стерва была благодушна, даже говорил, глупо понизив тон. Словно боялся, что истеричка услышит и снова закатит скандал. Отец сказал, что готов на все, лишь бы это благословенное затишье длилось, как можно дольше.

Грейн разделял отцовские надежды. Спокойствие в доме — это прекрасно и всегда желанно, если бы не одно «но». В этом доме спокойствие было непривычным. Пугающим и аномальным. Перемены никогда не бывают беспричинными, даже у Урсулы. За ее поведением все равно таились последовательность и железная логика. И имело значение лишь то, на чем базировались эти проклятые последовательности. Она всегда будто смотрела на происходящее в микроскоп, подмечала то, что не видят другие. Цеплялась за то, что было неважным или бессмысленным для остальных.

И с самого утра в доме все еще была подозрительная тишина. Грейн хотел воспользоваться смотровой щелью, но, к счастью, вовремя обнаружил, что ею уже успел воспользоваться отец. Грейн едва не выдал себя. Возникла бы масса ненужных вопросов. Кроме того, он потерял бы свое преимущество. Отцу незачем знать о его осведомленности.

Караулить Урсулу не было ни времени, ни смысла — Грейн торопился в оранжереи. И если этот Радан заговорит, тайные манипуляции больше не понадобятся. Грейн в последний раз взглянул на свое отражение в огромном зеркале, поправил серьгу, кивнул Бениру:

— За мной!

Раб торопился за широкими шагами