Год моего рабства - Лика Семенова

Пальмира больше не приходила, но меня ожидал настоящий сюрприз. Я даже не поверила глазам, когда увидела в дверях Финею. Имперка взвизгнула и кинулась мне на шею:

— Привет, подруга!

Я обняла ее, в очередной раз отмечая, какая же она хрупкая. Даже опомнилась не сразу.

— Как ты здесь?

Та просто светилась:

— Вместо Пальмиры прислали! Представляешь! У этой грымзы что-то там стряслось. Опять на людей кидается. Как же я рада, что у тебя все в порядке!

Я опустила голову, когда увидела за ее спиной знакомых девушек с чемоданчиками:

— Зачем ты пришла?

Финея хмыкнула:

— Красоту наводить! Впервые такое дело поручили! До-ве-ря-ют! Не могу же я… ну, не справиться. Работы, конечно… — она закатила огромные глаза.

Значит, Пальмира была права. Во всем права. Грейн все же придет… Я не понимала, радовала меня эта мысль или огорчала. Теперь я думала лишь о том, как избежать его вопросов. И видела лишь самое женское решение.

Я посмотрела на Финею:

— Сделайте из меня красавицу. Только прическу не трогайте, Пальмира недавно переделала. Мне нравится.

Финея энергично кивнула и с важностью принялась давать указания другим рабыням. А я была благодарна ей за болтливость. Финея просто не закрывала рта, отвлекая меня от мыслей. Несла все подряд. А в моей голове колотилась безумная идея: Грейн рано или поздно уснет. Охраняется ли сепара?

Я чувствовала себя так, будто уже решилась наверняка и бесповоротно. Даже не помнила, как мы шли по коридорам в сопровождении неизменных вальдорцев. Я будто очнулась, стоя перед створкой двери, которая с шуршанием поехала в сторону: я все еще не знала, хватит ли духу.

Глава 52

Радан выложил все. Правда, поначалу пытался юлить. Но смотритель оказался трусоват и жаден, страх господина был сильнее гнева госпожи. Радан ползал в ногах, умоляя не распространяться о его болтливости. Жалкий, истеричный, с бегающими глазами. Грейн его таким и помнил… Нет, теперь предатель отвернулся от этой стервы, но свою долю все же получил. Чтобы оставаться молчаливым, когда Грейн выйдет за дверь.

Но как эта полоумная могла решиться на подобное? Связаться с Кольерами, понимая, что это незаконно? Речь даже не шла о простом содержании рабыни или бойца, что, впрочем, все равно табу для любого высокородного. Высокие господа могли лишь ставить, заказывать услугу, развлекаться, но не организовывать. Само собой, было бы верхом наивности полагать, что они так и остаются в стороне. Грейн мог назвать, как минимум, пятерых, которые содержали бойцов. Но если ходят слухи, то рано или поздно они достигнут ушей Императора. Урсула же ставила на свободную чистокровную имперку. И это было безумием. Грейн даже не пытался понять, откуда она взяла такие деньги. И как этому трусливому жалкому засранцу удалось договориться с держателями. Были понятны лишь мотивы. Радан хотел отомстить за прилюдное унижение. Мелко, недостойно, подло. А Урсула… Она тяжело перенесла потерю ребенка, увлеклась мистификациями. Она связала свою беду с тем проклятым цветком, с Мираей. И теперь, снова забеременев, загорелась принесением некоей сакральной жертвы. Она уверилась в мысли, что чем больше страдает Мирая, тем здоровее будет ее дитя.

Безумно. Но отчаяние и страх тоже имеют свою логику, пусть и не всегда понятную с первого взгляда.

Грейн все время чуял собственную вину. Едва уловимо, как тонкий звенящий шлейф хороших духов. Это чувство не отпускало. Теперь же все заняло свои места, и эта вина стала очевидной. Если бы Мираю не вернули в оранжереи, ничего бы этого не случилось. Урсула забыла бы о ней. Тогда, два года назад, Грейну нравилось смотреть, как мачеха бесится, узнав, что Мираю допустили к работе — он сам принес ей эту новость, и был по-мальчишески доволен. Неслыханное оскорбление и такое снисходительное попустительство! Мелочь, ерунда… Но игра высокородных господ обернулась трагедией… Он и понятия не имел, на что может быть способна эта ненормальная.

Грейн не находил себе места с тех пор, как начал что-то подозревать. Пытался гнать эти мысли, считая себя малодушным. Но не получалось. Прямо или косвенно он оказался виновным в положении Мираи. Совесть… Он все же не растерял ее с годами высокородной жизни, как ни старался, и она скребла изнутри острым крюком. Мучила бы на его месте совесть Ледия, отца, мачеху? Нет. Но Грейн знал, что существует другая жизнь, другие люди. Его воспоминания теперь были рваными, зыбкими, но он все еще помнил, что такое другие заботы и другие глаза. Было время, когда Грейн ненавидел свою мать. Но не теперь. Простил. Эта женщина могла просто хотеть своему ребенку лучшей жизни. Иметь свою тайную логику и свои мотивы. Как Урсула… Но лучше ли теперешняя жизнь той, которая могла бы быть? И чем ее измерить?

Совесть… Грейн и сейчас старался называть это совестью, несмотря на то, что при одном воспоминании о Мирае что-то щемило в груди. Разливалось теплом, потягивало. С той ночи он думал о ней чаще, чем хотел. Точнее, она просто не выходила из головы, будто незримо присутствовала рядом. И одна только мысль о том, что ее может касаться другой мужчина, касаться, как рабыни, без согласия, сводила его с ума. Этого не должно было случиться, Урсула обязана исправить то, что натворила. Насколько это еще можно исправить.

Грейн усилием воли гнал от себя мысли о рассказе этого проклятого Радана. О том, что случилось в оранжерее Кольер. Но воображение снова и снова подсовывало ужасные картины. Даже не нужно было ничего фантазировать — он многократно это видел. И снова возникали вопросы… Радан утверждал, что Мирая была едва жива и изуродована. Но Грейн сам убедился, что это не так… Тогда зачем смотрителю солгали? С какой целью?

Казалось, судно едва движется, еле-еле ползет на однообразном фоне звездного неба. Грейн, как мальчишка, метался от нетерпения по каюте, и каждые полчаса сверялся с графиками прибытия. Путь до Липеи на пассажирском челноке занимал почти двое установленных суток, но фрахтовка собственного судна и согласование курса заняло бы не меньше времени. А к времени прибавились бы вопросы. Грейн не горел желанием предать эту историю огласке, докладывать отцу. Он хотел одного — чтобы Урсула вытащила Мираю из Кольер. Держателям было приказано выставлять ее, как последнюю потаскуху, всем желающим. Грейн неплохо относился к Элару, хорошо заплатил, но в том, что тот, в самом деле, проворачивает за толстыми стенами Кольер, не