Год моего рабства - Лика Семенова

— Пей.

Глава 55

Прохладная жидкость уже касалась моих губ, в нос ударял сладкий звенящий аромат, который будто пробирался в мозг. Я почти утратила связь с реальностью, словно болталась в холодной черной пустоте под нестерпимый галоп собственного сердца. Медлила, сама не понимая, способна ли решиться.

Лигур прижал бокал, и стеклянный ободок с болью врезался в десны:

— Я так и знал. Выходит, яд все же страшнее господина, — его рука легла мне на затылок, не позволяя отстраниться. — А твоя спесь не имеет никакой цены. Дешевая пустышка. Я переплатил за тебя, это досадно. — Его пальцы скользнули по спине и уже наглаживали ягодицы через тонкую ткань. — Ты стерпишь. Все стерпишь, взамен на свою никчемную жизнь, за которую теперь цепляешься. Вы все ломаетесь. Порой, досадно быстро.

Он провоцировал, но теперь это не имело никакого значения. Я сама схватилась за бокал и жадно выпила содержимое. Захлебываясь, не чувствуя вкуса. Отравленное вино текло по подбородку, пачкало платье сиреневыми разводами.

Когда я отняла бокал, не понимала толком, что чувствовала. Удивительно, но облегчение. Невероятное, невозможное облегчение, которого не испытывала никогда прежде. Будто мир перевернулся. Дело сделано, и теперь все закончится. Навсегда… Я выпила столько, что теперь не сомневалась в исходе.

И лигур померк… Словно уменьшился, посветлел, стал бледной тенью самого себя. Теперь это чудовище уже ничего не может сделать. Все это уже было не важно. Теперь я открыто смотрела в его лицо. Удивленное, закаменевшее. Готова была поклясться, что в травянистых глазах застыло немое восхищение, перемешанное с удивлением. Да, Кондор не ожидал. Да я и сама не ожидала… Значило ли это, что я оказалась смелой?

Самым сложным и невыносимым было то крошечное мгновение перед принятием решения. Доля секунды. Тягучая, мучительная, плотная, способная вместить всю мою жизнь, каждый день, каждый час. Но сейчас я не сожалела. Я бы не хотела приумножать свою жизнь часами, проведенными в этом аду. И если прежде мелькала хоть какая-то надежда, теперь я ее лишилась безвозвратно. Лигур уничтожит меня. Это лишь вопрос времени. Я не хотела становиться второй Пальмирой. И не стану. Пусть даже такой ценой.

Я все сделала правильно. Правильно. И если бы промедлила — больше уже не смогла бы, не решилась.

Я неспешно поставила пустой бокал на парящий столик, без разрешения развернулась и отошла к тонкой ребристой колонне. Прислонилась, найдя в ней опору, и опустилась на толстый аассинский ковер. Я еще не чувствовала, запустились ли в моем организме фатальные процессы. Какими они будут? Я вдруг остро поняла, как мало успела узнать. Обо всем. О любимой работе, о жизни… о любви. Как мало успела почувствовать… Но больше всего сожалела о том, что не могу в последний раз увидеть маму.

Кондор все так же молча смотрел на меня, и я ликовала под этим взглядом, как безумец. Ничтожная рабыня переиграла его! Но вдруг охватила паника: что если он немедленно вызовет медиков? И меня откачают? Но я видела, как лигур подошел к широкому мягкому дивану прямо напротив и расселся, закинув ногу на ногу. И просто смотрел, поджав темные узкие губы.

Он станет смотреть, как я умираю.

Я прислонилась виском к колонне. Холодный камень будто остужал воспаленный разум. Я надеялась, что моя смерть будет достойной. Хотя бы сносной. Не хочу корчиться перед этим чудовищем в судорогах, кричать. Листья эулении обещали сон и беспамятство. Значит, все будет тихо и спокойно. Просто сон. Глубокий, без сновидений.

Пальцы теплели, мир будто подернулся дымкой. Накатила приятная дремотная слабость, оттесняла предельное напряжение, в котором я находилась совсем недавно. Хотелось опустить потяжелевшие веки. Мне вдруг стало спокойно, уютно. Ничего не волновало. Я ни о чем больше не сожалела. Я была готова…

Голос Кондора вырвал меня из теплого липкого морока:

— Как ты себя чувствуешь, Мирая?

Пред глазами едва заметно плыло, и совсем не было сил. Даже шевельнуть губами.

— Расскажи, что ты чувствуешь. Я хочу знать.

Я молчала. Плевать на него, пусть придумает сам.

Кондор поднялся, приблизился ко мне и присел рядом. Тронул подбородок, вынуждая поднять голову:

— Тепло?

Я лениво открыла глаза, заглянула в темное лицо:

— Пошел ты… — Теперь мне можно. Все можно.

Он лишь усмехнулся, сильнее стиснул пальцы:

— Тепло, приятную слабость, спутанность сознания, некоторую нереальность…

Я сглотнула. Откуда он мог знать? Даже в книгах толком ничего не было.

Лигур вдруг резко поднялся и дернул меня вверх:

— Хватит, поднимайся!

Я едва устояла на ногах, ухватилась за колонну, но Кондор замахнулся и хлестко ударил меня по щеке. Так, что в голове зазвенело:

— Если повторится, я отрежу тебе язык.

Я ухватилась за щеку и просто смотрела на него, ничего не понимая. Совсем ничего.

Лигур скривился в ухмылке:

— Думаешь, я позволил бы тебе умереть? Только купив? Сделав для этого столько жестов? — он рассмеялся. — Эта слабость называется опьянением. Не больше. Ты всего лишь рабыня, которая налакалась господского вина.

В моей голове будто раздался взрыв. Ослепивший и оглушивший. Я была совершенно потеряна. Наконец, замотала головой:

— Нет…

— Да!

Я все качала и качала головой, чувствуя, как накатывают едкие слезы:

— А как же листья? Я их узнала.

— От твоих листьев, разумеется, я избавился — они были опасны. А эти… — он кивнул на столик, — совершенно бесполезны. Это просто листья. Но твой поступок был впечатляющим… Ты стала интереснее.

Я все еще качала головой, а перед глазами все плыло. Слезы текли ручьями. Проклятое чудовище отняло у меня мою смерть. Смерть, к которой я была готова. А теперь…

Он будто читал мысли. Качал головой, оскалившись:

— Ты больше не решишься… умерев один раз. Видишь, у тебя нет выбора даже в этом.

Я опустила голову, снова съехала по колонне на ковер. Не помню, чтобы когда-нибудь так рыдала. Это была какая-то вселенская необъяснимая обида. Титанический обман. Он видел, что я готовилась умереть, и просто развлекался. Но самым невыносимым было то, что он оказывался прав: больше не смогу. Пока не смогу.

Разом улетучились и слабость, и нереальность. Будто и не было. Это оказалось самовнушением, моей собственной готовностью, моими ожиданиями. Слезы кончились. Теперь я была раздавленной и растерянной. Беспомощной. Я была человеком, у которого забрали все.

Я замерла, когда лигур снова посмотрел на меня:

— Истерика закончена?

Я молчала.

Кондор стянул свою черную мантию, отшвырнул в сторону и снова развалился на диване:

— Подай мне вина, рабыня. Не дело, если рабы пьяны, а