Бурый. Истинная для медведя - Алисия Небесная

— Отпусти моего сына, — звучит от Олега. Тихо. Хрипло. Это не приказ. Это просьба. Почти мольба.

Я бросаю на него взгляд. Прямой, тяжёлый, без слов.

— Тогда начни говорить, — отвечаю. — Пока ещё кто-то здесь может говорить.

И отпускаю.

Парень оседает на колени, хватается за горло, жадно глотая воздух, будто его до этого не было. Смотрит снизу вверх — с ненавистью. Но я не смотрю на него больше. Он — не соперник. Не угроза. Просто шумный щенок. — Он пишет… — всхлипывает Анфиса. Ладони — к лицу. Плечи трясутся. — Раз в месяц. Просто… пишет. Что жив. Что всё хорошо…

Злость рвётся наружу. Звук в ушах — низкий, будто что-то во мне скребётся по костям. Но я держу себя. Один шаг — и…

— Уже что-то, — спокойно говорит Станислав. Голос — как якорь. Холодный. Ровный. — Значит, он на связи.

Я киваю. Резко. Коротко. Игры закончились.

— Где он, Анфиса? — голос мой тихий. Почти ласковый. Но в этой тишине — смерть.

Женщина поднимает взгляд. Глаза — красные, блестят, слёзы текут по скулам.

— Я не знаю… — шепчет. — Он не пишет, где. Клянусь. Он говорит, что… где-то на окраинах Москвы. Без адреса. Всегда по-разному.

— Окраины Москвы… — повторяю. Взгляд — на Станислава. Он уже считает. В уме — список мест, где можно спрятать стаю, наркотики, смерть. Складские зоны, нелегальные клубы, логова, где звери забывают, кто они. Он кивает. Молча. Нам не нужно больше слов.

— Поехали, — выдыхаю. — Он прячется за письмами, за ложью, за чужими страхами. Но он увидит меня. И посмотрит мне в глаза.

Станислав усмехается краем губ. Бросает коротко:

— И на колени встанет. Если повезёт.

Я не отвечаю.

Слова здесь больше не нужны. Внутри всё уже готово.

Это будет не разговор.

Это будет приговор.

— Обучай мальца, Анфиса, — бросаю, удерживая взгляд на её дрожащих пальцах, прижатых к груди. — Если не хочешь повторения.

— Ты угрожаешь, Демид? — рычит Олег, вставая с места. Его глаза сверкнули янтарным, голос прорезан звериным тоном.

Я поворачиваю к нему голову, медленно, почти лениво. Рык поднимается из груди сам — глухой, уверенный, с хребтом силы, которую не нужно демонстрировать. Достаточно намёка.

Пума сжимается. Не на виду. Почти незаметно. Но я вижу. Он знает, кто перед ним.

— Нет, Олег. Я не угрожаю. Я констатирую факт.

Делаю шаг ближе. Чувствую, как воздух в зале меняется, натягивается.

— Твой сын мог бы сейчас сидеть. Под охраной. Даже со снисхождением. Но нет. Ты позволил ему сбежать. Ты прикрыл его. И теперь — шансов у него почти не осталось.

Станислав рядом молчит, но я чувствую, как его зверь готов сорваться, стоит кому-то дернуться.

— Это не месть, — говорю ровно. — Это приговор. И ты, Олег, сам его подписал шесть лет назад, когда дал ему уйти.

Голос твёрдый, без надрыва. Без угроз. Просто факт. Юридически выверенный и морально неизбежный.

— Теперь моя задача — довести начатое до конца. И я это сделаю. С твоей помощью или без неё

В зале — тишина. Давящая. Без надежды.

Уходим без шума. Без рывков. Всё уже сказано. Мы не бросаем угроз, мы расставляем точки. И они услышали всё, что нужно.

Вернувшись в домик, первым делом сбрасываю с плеч пальто. Оно, как и напряжение, тянет вниз. За столом уже работают Илья и Дорохов — чертят новые маршруты, сверяют сигналы, выстраивают алгоритмы, ищут зацепки. Ловко. Чётко. Слаженно.

Я же сажусь в кресло, опуская взгляд в планшет, но мыслями — не здесь.

Пробую нащупать связь с Мирославой. Тонкая ниточка — внутри. Её состояние. Эмоции. Спокойные. Даже умиротворённые. Возможно, Сабина нашла способ отвлечь. Или Артём с Глебом справились, как я просил. Радует.

Но под поверхностью — ещё что-то. Едва уловимое. Новое.

Не как боль или страх. А как мягкий, тёплый отклик. Другой тип энергии. Не звериная. Более хрупкая. Но такая… живая. Словно внутри неё появилось ещё одно сердце.

Скоро утро, когда мы будем вдвоём. Дорога домой казалась короче, или я просто гнал, не отрывая рук от руля. Илья предлагал пересесть, но я отказался. Хотел быть за рулём сам. Хотел быстрее вернуться.

К вечеру мы в Москве. Знакомые улицы, знакомые запахи. Дом встречает тишиной, которую я люблю. Чистой, настоящей. За дверью спальни — всё, что мне нужно.

Она спит, свернувшись калачиком на моей стороне кровати. Её ресницы дрожат, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное. Тёплая, живая.

Я раздеваюсь почти бесшумно и осторожно подхожу. Прижимаю её к себе, накрывая ладонью живот. Он почти не изменился… Пока. Но я уже чувствую. Уже знаю.

Моя девочка меняется изнутри. В её теле не только метка, но и новая жизнь. Наша.

— Малышка, — шепчу, вдыхая её запах. Смешанный. Её и ещё чей-то. Крошечный, но уже родной.

Скоро моя девочка станет мамой.

Глава 54

За окном слышалось пение птиц. Но в комнате всё ещё было полутемно и жарко. Воздух стоял густой, будто тёплое одеяло укрывало сверху.

Потянулась — и тут же почувствовала: меня крепко прижимают к себе. Массивное, горячее тело. Узнаваемое. Родное. Демид.

Тихонько повернулась, стараясь не разбудить. Он спал, лицом ко мне. Чуть нахмуренный лоб, глубокое дыхание, расслабленные пальцы. Вернулся. Целый. Без царапины. И почему я вообще боялась, что он придёт потрёпанным?

— Долго будешь на меня смотреть? — сонный, чуть хриплый голос вырывает меня из мыслей.

— Сколько захочу, — улыбаюсь, не прячась.

В следующее мгновение он уже сажает меня на себя, ловко, будто и не спал вовсе. Прижимает за талию, скользит пальцами по спине, глядя прямо в глаза.

— Всё хорошо? — спрашивает серьёзно. — Да. — Киваю. — А ты?

— Приехал поздно, ты спала… Не стал будить. — берет мою руку, прижимает к губам, целует каждый палец, один за другим. Потом тянет ближе, и поцелуй уже совсем другой — глубокий, жадный. Страстный, как будто не видел меня вечность.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — шепчет в ухо, дыхание горячее, как и его ладони на моей коже.

— Да, — чуть сбивчиво, — а что?

Он смотрит с привычной внимательностью, но просто кивает:

— Просто спросил.

И в этом «просто» я почему-то чувствую больше, чем в любом «я люблю тебя».

Немного утренней ласки и совместный душ возвращают меня в мирное состояние… Тепло, вода, его руки — всё переплелось в одном большом “мы”.

К завтраку спускаюсь бодрая, волосы ещё чуть влажные, на губах — усталая, но счастливая улыбка.