Бурый. Истинная для медведя - Алисия Небесная

— Демид… — обратился он в камеру. — Кого ты потеряешь первым? Сына?.. Или её?

Он медленно поднес лезвие к её животу и провел по ткани.

Мира замерла, дрожа, но держалась. Звонок оборвался, экран погас. Всё вокруг погрузилось в тишину. В машине стало так тихо, что можно было услышать, как колотится сердце.

— Я убью его, — сказал ровным голосом, в котором звучал лед. — Каждую кость. Каждое ребро. За каждый её всхлип. За каждый крик.

Станислав сидел рядом, молча, но его лицо выдавало напряжение. Он был на грани.

— Сколько? — бросил я, не оборачиваясь.

— Три минуты. Можем управиться за две, — ответил Илья.

— Жми.

Машина срывается с места. Я чувствую связь. Тонкая нить между нами дрожит, готовая оборваться. Но она держится. Она жива, пока жива.

Мы врываемся на территорию, и мир взрывается. Хаос, крики, вой — это не просто нападение, это зачистка. Чужая стая пытается нас уничтожить.

Оборотни лежат в траве с переломанными позвоночниками и разорванными грудными клетками. Запах крови давит на виски, проникает в лёгкие и стелется по земле.

Глеб у крыльца. Весь в крови, он похож на бешеного пса. Быстро, без слов, он разрывает очередного противника.

Артём чуть дальше. Ловкий, как танцор, и хищный, как барс, он режет с хирургической точностью. Одно движение — и враг падает замертво.

Я выпрыгиваю из машины, не думая и не колеблясь. Дом перед глазами, внутри — она.

Мирослава. Моя пара. Моя жизнь. Тот, кто к ней прикоснулся, умрёт медленно. Я позабочусь об этом.

Она в его руках. Он держит её перед собой, как щит, прижав к груди. Лезвие у её горла, правая рука держит запястье, не давая вырваться. За ним — дом.

Дверь выломана, кровь на стенах. Четверо человек стоят передо мной. Глеб, Артём, Илья и Станислав. Все готовы к бою, но пока молчат. Я в центре. Смотрю только на неё. Мирослава, моя пара, моя жизнь. Она заложница.

— Не торопись, — шепчет Яровой с усмешкой. — Не спеши, судья.

— Один неверный шаг, и я лишу тебя самого дорогого, — добавляет он.

Мира дрожит. На её щеке кровь, взгляд полон боли, но он живой, упрямый. Она не сдаётся. Я делаю шаг вперёд. Подхожу ближе к Яровому, который держит нож у её горла и скалится.

— Что ты сделаешь, Демид? — спрашивает он.

— Выстрелишь? — повторяет Яровой.

— Она моя любимая, моя пара, — говорю я спокойно.

Глеб пытается сдвинуться, но я поднимаю ладонь, останавливая его. Яровой тут же усиливает давление ножа.

— Такая красивая, — шепчет он Мирославе в висок. — Жаль, что ты связалась с тем, кто не может тебя защитить.

Делаю шаг вперёд. Зверь внутри меня рвётся наружу, но я держу его под контролем. Мира тяжело дышит, но не отводит взгляд от меня. Её глаза полны решимости и спокойствия. Она говорит мне одними глазами: «Я здесь. Я держусь».

Яровой начинает пятиться, таща за собой Миру.

— Последний шанс, судья, — шипит он. — Отступишь — останешься один.

В этот момент Мира действует. Она быстро и резко бьёт пяткой по ноге Ярового. Её локоть врезается ему в рёбра. Нож соскальзывает, оставляя лишь царапину. Глеб срывается с места как пуля. Он хватает Миру, оттаскивает её назад и прикрывает собой. Артём и Илья тут же смыкают вокруг них защиту.

Мира в безопасности. Яровой остаётся один. Он делает шаг назад, затем вперёд. Пытается выглядеть уверенным. Но я вижу: он уже проиграл. Он понял это первым. Я медленно снимаю куртку. Под кожей рвётся зверь, бурлит ярость. Не гнев — решимость.

— Ты хотел суд, — мой голос хрипит. — Получи.

Я выхожу. Зверь. Слышен тяжёлый хруст. Плоть разрывается. Медведь вырывается изнутри, сжимая землю лапами. Яровой бросается в сторону. Поздно. Один удар в грудь. Второй по шее. Он больше не встанет. Я стою над ним. Дышу тяжело. Кровь капает с клыков. Позади — она.

Эпилог

— Александр! — зову с террасы, придерживая Агату на руках. — А ну слезай с дерева! Я сказала — обедать!

В ответ — только звонкий смех и треск веток. Сын мчится вверх по стволу, как белка, игнорируя все законы гравитации и здравого смысла.

— Демид, — устало бросаю, — скажи своему сыну, что мама в доме — не просто часть интерьера.

С крыльца, с чашкой чая в руке, мой муж поднимает взгляд. Вздыхает. Откладывает книгу на стол.

— Александр, — спокойно, но с той самой ноткой, после которой даже взрослые спешат подчиниться. — Я уже начал считать?

— Нет, пап, — раздаётся сверху.

— Считаю. Один.

И всё. Александр уже спрыгивает вниз — быстро, но с видом, будто сам так и планировал.

Демид смотрит на меня, чуть приподнимает бровь. Мол, довольна?

— Вот видишь, — шепчу Агате, — твой папа и слова не скажет — уже порядок.

Дочка хлопает в ладоши. Ей всего год, но характер в ней — железный.

Вся в отца. Только глаза — мои.

Демид подходит и берёт её на руки. И всё.

Альфа растворяется. Остался только папа. Нежный, надёжный, совершенно беззащитный перед этой крошкой.

— Принцесса, — улыбается, прижимая её к себе. — Кто у нас тут проголодался?

— Я! — выкрикивает Александр, вбегая в дом. — Я тоже принц!

— Принцы не висят на деревьях, когда мама зовёт, — строго отвечает Демид. — И за принцессами не повторяют.

— Мам, — оборачивается ко мне сын, — ну скажи ему, а?

— А ты попробуй поспорить, — усмехаюсь.

Агата щекочет отцу бороду, хихикает. Демид улыбается, укачивая её на руках.

— Ну что, мои дикари, марш к столу, — командует он.

— А ты? — поднимаю бровь.

— У меня важная миссия, — целует дочку в макушку. — Уложить маленькую принцессу спать.

Я смеюсь, наблюдая, как он уносит её в дом.

Судья. Альфа. Зверь.

Но стоит взять на руки дочь — и становится мягче шёлка.

Мы с Александром накрываем на стол, а из комнаты наверху слышен голос Демида — сказка, убаюкивание, тихий смех.

Через несколько минут он возвращается. Подходит ко мне, кладёт ладонь на талию — тёплую, сильную, знакомую.

— Он весь в тебя, — улыбаюсь, целуя его в висок.

— А вот Агата унаследовала твой характер, — отвечает он. — Взгляд у неё взрослый, а упрямства — на троих.

— Но ты же не будешь, как мама, охотницей, правда? — шепчет дочке, которая уже почти спит на плече. — Будешь папина принцесса. Тихая, послушная… домашняя.

Агата хмурится даже во сне. Мы оба смеёмся.

— Опоздал, — качаю головой. — Уже хищница. Просто в платьице.

Он целует её в лоб, прижимает