Уроки любви и предательства (от) для губернатора-дракона - Лера Виннер

отправил при первой же возможности. Поэтому оно попало к адресату раньше твоего. Прибыв в Лавьел, барон первым делом встретился с подходящим ему поверенным. К счастью, знакомств Альберта достаточно для того, чтобы он мог ознакомиться с бумагами, содержание которых не может подлежать разглашению…

— Он ездил в Лавьел, — я не собиралась озвучивать эту догадку, но она сорвалась с языка сама. — Поэтому он вернулся так поздно…

— Драконы, даже полукровки, выносливее людей и могут путешествовать быстрее, — Рейвен скривился, как будто обсуждаемая тема была ему до глубины души отвратительна, а потом, наконец, произнес то, что должен был сказать. — Барон лишил тебя наследства, Ния. После его кончины и кончины его супруги все имущество Хейденов, включая дом в Мейвене, отойдет столичному пансиону для благородных девиц.

Я не взялась бы предположить, чего он ждал от меня, — слез, отчаяния, обвинений в том, что он разрушил мою жизнь?

Я сделала единственное, чего мне в этот момент хотелось, — пожала плечами и откинулась на спинку дивана, позволяя себе расслабиться.

— Что ж. Даже у начинающей актрисы Королевского театра весьма недурное жалование.

Вернон промолчал. Он немного склонил голову набок, разглядывая меня с каким-то новым выражением, а после немного подался вперед.

— Ты ведь поняла, что я сказал тебе, Стефания?

Его тревога была такой искренней, а неловкость столь очевидной, что я улыбнулась ему снова:

— Разумеется, поняла. В каком-то смысле я ожидала этого. Если мой отец счел возможным расстроить мой брак, что могло помешать ему оставить меня без наследства?

Он хмыкнул, не находя аргументов, чтобы это оспорить, но в его взгляде все еще читалось недоверие.

— Он ведь твой отец. И он не всегда был таким.

— А леди Лорьен мать того ребенка, которого носит под сердцем. Что, по-твоему, помешает ей оставить его на пороге монастыря сразу после рождения?

Еще вчера я бы не осмелилась сказать ему подобное.

Сегодня я точно знала, что сделать это можно.

Рейвен снова откинулся в кресле, почти копируя мою позу.

— Значит, ты готова жить с этим.

— Я уже давно живу с этим, — я же поднялась и тоже прошлась по столовой, открыла окно шире. — Тебе может быть сложно понять это, Вернон. Рейвены не просто обласканы славой, для тебя семья — это больше, чем просто фамилия или требования света. Одно то, как ты рассказывал о своей близости к королю… Говорить так может только тот, кто знает цену себе и окружающим, — без хвастовства, без подобострастия, но и без высокомерия. Я же давно одна, и полагаться привыкла только на себя. Если бы барон, тем более в его нынешнем состоянии, пожелал обеспечить мое будущее, это стало бы приятным сюрпризом. Кроме того, он слишком часто пугал меня монастырем или лишением наследства в юности, чтобы сегодня это огорчило меня всерьез.

Остановившись перед его креслом, я дождалась, чтобы Рейвен поднял ко мне лицо, а потом протянула ему руку.

Вероятно, он был прав во всем, а я оказалась излишне впечатлена всеми переменами, произошедшими в моей жизни за последнее время.

Вероятно, мне в действительности было, что оплакивать, а отказ в наследстве стал моим настоящим позором.

Вот только вместо горя, неприкаянности и желания броситься к отцу и вымаливать прощение я почувствовала облегчение, — как будто то, чего я так долго и мучительно боялась, в самом деле свершилось, но оказалось на деле не таким страшным, как представлялось в воображении.

Если барон хотел оставить меня в одиночестве в наказание за пятно, оставленное мной на его добром имени, у него это уже не получилось.

Не отводя взгляда, Вернон встал, сжал мои пальцы, и я сама потянула его в коридор.

Глава 29

Беспардонное вмешательство

В спальне Вернона пахло розами.

Сначала, увлеченная глубоким и нежным поцелуем, я сочла, что тонкий и нежный аромат мне мерещится, но огромный светлый букет и правда обнаружился на столике напротив кровати.

Там же стояли два бокала, графин с вином и фрукты, — так откровенно, предельно очевидно для того, кто делал все эти приготовления.

Абсурдно и щемяще трогательно, если вспомнить смущенную, но теплую улыбку, с которой Гризелла звала меня в столовую, где ждал он.

Рейвен больше не тратил время на слова, но при этом никуда не торопился, осыпая поцелуями мою шею и плечи, расстегивая платье на мне так медленно, что мне захотелось его поторопить.

Вся женская мудрость, что долетала до сих пор до моего слуха, заключалась в том, что добропорядочной женщине полагается лишь принимать действия и решения мужчины, ничего не противопоставляя и не делая взамен без его прямого распоряжения. В том, что все прочее — удел распущенных и многоопытных девиц.

Сыграл ли свою роль тот факт, что Рейвен не был мне мужем, или моя собственная сумасбродная готовность отбросить все правила и нормы и нырнуть в этот омут с головой, — у меня не было желания задумываться, потому что раздевать его в ответ оказалось приятно. Любопытно, остро, будоражаще.

Под его пристальным взглядом моя кожа покрылась мурашками, а лицо снова начало пылать, но я не позволила себе остановиться, стягивая с него рубашку, медленно проводя ладонями по плечам.

Увиденное казалось мне необычным и красивым. Мужское тело, как и мужская душа, представлялись чем-то недопустимым и непостижимым, и, понимая это, Вернон позволял мне изучать и разглядывать себя без спешки, привыкать так, как мне будет удобнее и проще.

Коснуться его естества по собственному желанию было смелостью, но от нее у меня захватило дух.

А еще от того, как чутко он отзывался на каждое мое касание, как нежно целовал в ответ.

Ощущение его рук на собственных бедрах смущало. То, как он уверенно и с нажимом провел ладонями вверх, как долго ласкал мою грудь губами, смущало и приводило в восторг одновременно.

Сегодня не было иссушающего, грозившего чем-то, похожим на смерть, жара.

Была только нежность, тягучая, теплая и восхитительная.

Его шепот над ухом, — такие простые, но важные сейчас слова о том, что я удивительная.

Я не стала спрашивать, почему он так считает, хотя мне и правда любопытно было бы узнать ответ.

Гораздо важнее оказалась та дрожь, что сотрясла меня, когда он потерся щекой о мой живот. Медленная и изумительно непристойная ласка — кончиком языка вдоль оставленного им шрама.

«Ты моя» всплыло в памяти так кстати, когда он прижался ко мне теснее, и я подалась ему навстречу почти отчаянно, пропустила темные шелковистые пряди его волос между пальцами.

Он и теперь не торопился.